А Ида Цобель, находившаяся рядом, так как ей было разрешено съесть мороженое и выпить газировки, жадно смотрела и прислушивалась к этим разговорам. Какой красивый парень! Ему шестнадцать лет. Конечно, сейчас он не обратит внимания на такую маленькую, как она, но вот когда она вырастет… А она будет такой же хорошенькой, как мисс Макгиннис? И сможет ли она так же уверенно держаться? Как же хорошо быть красивой и нравиться такому парню! А что он ей скажет, если вообще с ней заговорит? Что она тогда ему ответит? Много раз она мысленно подражала этим девушкам и вела воображаемые разговоры. Да, несмотря на это безответное обожание, мистер Салливан пошел стезей всех продавцов газировки, устроившись на другую работу в другом районе.
Но с течением времени появлялись и другие молодые люди, приковывавшие ее взгляды и занимавшие мысли. На их красотах она строила фантазии, не имевшие ничего общего с реальностью. Одним из них был Мертон Уэбстер, бойкий, эффектный, тщеславный и честолюбивый сын местного сенатора, живший по соседству с ней и ходивший в школу Уоткинс, куда ее не пускали. Он был такой красивый и обходительный! «Привет, детка! Ай, что за красавица! На днях приглашу тебя на танцы, если захочешь».
И все же, несмотря на возраст и строгий родительский надзор, Ида краснела, опускала голову, как полагается, но тем не менее улыбалась в ответ.
Мысли о нем тревожили ее до тех пор, пока год спустя ее внимание не привлек Уолтер Стаур, чей отец заправлял страховкой и торговлей недвижимостью, недалеко от лавки Цобеля-старшего. Уолтер был высокий белокожий юноша с большим, всегда смеющимся ртом и веселыми глазами; иногда он в компании с Мертоном Уэбстером, Лоуренсом Кроссом, сыном бакалейщика, Свеном Фолбергом, сыном владельца химчистки, и другими ребятами болтался у любимого ими кинотеатра или у аптеки на углу и пытался завести знакомство с проходившими мимо девушками. Сколь ни строг был родительский надзор, Ида хорошо знала их всех по именам и в лицо, поскольку каждый день ходила там в школу или с поручениями отца. Мальчишки время от времени заходили к ним в лавку и даже обсуждали ее внешность: «Гляди-ка, какая красотка из нее получится, а?» А она краснела от волнения и нервно начинала выполнять заказ покупателя.
От Этельки Шомель, дочери соседа-немца, который еще и дружил с ее отцом, Ида много узнавала об этих парнях и девушках. Отец считал Этельку вполне безопасной подругой для дочери, в основном успокаивая себя тем, что та была некрасива. Но через нее, а также из совместных прогулок Ида услышала множество сплетен об этой компании. Уолтер Стаур, который ей сейчас безумно нравился, например, встречался с девушкой по имени Эдна Стронг, дочерью молочника. Отец Стаура был не таким прижимистым, как другие родители. У него была хорошая машина, которую он изредка позволял брать сыну. Стаур-младший часто возил Эдну и ее подружек в лодочный клуб на реке Литл-Шарк. Подружка Этельки рассказала ей, как смешно он пародирует других и хорошо танцует. Она как-то раз была с ним на одной вечеринке. И конечно же, Ида с жадностью слушала все эти разговоры. Ах какая веселая у них жизнь! Какая чудесная! Какая прекрасная!
И вот однажды вечером, когда Ида выходила из-за угла, направляясь в отцовскую лавку, а Стаур стоял в компании мальчишек на своем излюбленном углу, он вдруг крикнул ей:
– Знаю я одну симпатяшку, вот только папаша не велит ей на мальчиков глядеть, верно?
Эти слова относились непосредственно к Иде, которая прекрасно понимала, о ком идет речь, и поэтому заторопилась еще больше. Если бы отец только такое услышал! О господи! Но от этих слов ее бросило в дрожь. «Симпатяшка! Симпатяшка!» – звенело у нее в ушах.
И вот, наконец, когда Иде шел шестнадцатый год, в большой дом на Грей-стрит переехал Эдвард Гауптвангер. Его отец, Джейкоб Гауптвангер, зажиточный торговец углем, недавно купил склад на реке Абсекон. Примерно в то же время Ида осознала, что у нее такая же юность, как и у всех, но из-за родительской опеки она лишена столь необходимого ей общения и что угнетающее отношение отца и мачехи не дают ей дышать полной грудью. Например, весенними и летними вечерами она с удивлением и болью смотрела на сиявшую над ничем не примечательным домом луну, заливавшую светом крохотный, ничем не примечательный сад, где все же цвели тюльпаны, гиацинты, жимолость и розы. А звезды сверкали над Уоррен-авеню, где мчались машины, ходили толпы людей, куда манили ее тамошние кинотеатры и рестораны. Во всем этом она находила какое-то безумие и боль. О, как же ей хотелось удовольствия! Ходить со всеми, танцевать, играть, целоваться – неважно с кем, был бы молодой и красивый. Неужели она так ни с кем и не встретится? Хуже того, соседские ребята кричали ей вслед: «Ой, глядите, кто идет! Вот беда, что ее папаша из дому не выпускает!», «Ида, что бы тебе стрижку не сделать? Было бы классно!» Хоть уже и закончила школу, она, как и прежде, работала в лавке и одевалась тоже как прежде: никаких коротких юбок, стрижек, скатанных вниз чулок, помады и румян.