Его взгляд стал по-настоящему жесток. Было очевидным его намерение сразу покончить с их отношениями. Такой удар был достаточно силен, чтобы чуть не лишить разума романтическую и взбудораженную девушку, которая до этой минуты так глупо верила в любовь. За что, как такое может быть? Вот ведь ужас! Разразится настоящая катастрофа! То ли пытаясь что-то исправить, то ли во власти безрассудства, Ида воскликнула:
– Но, Эд! Эд! Что ты такое говоришь? Это же неправда! Ты же знаешь, что неправда! Ты же обещал. Клялся. Знаешь же, что я не хотела, пока ты меня не заставил. Почему?.. О, что же мне теперь делать? Отец! Не знаю, что он сделает со мной, да и с тобой тоже! О боже, боже!
Она, словно безумная, стала заламывать руки, терзаемая телесной и душевной мукой.
Тут Гауптвангер, твердо решив раз и навсегда отпугнуть ее от себя, вскричал:
– Ну хватит этих сцен! Хватит пороть чушь! Я никогда не говорил, что женюсь на тебе, и ты это знаешь.
Он резко развернулся и пошел прочь, к стоявшей на углу группе молодых людей, с которыми разговаривал до ее появления. И чтобы утвердиться в своем роковом решении, а также показать приятелям, что разделался с ней, добавил, как бы уже для друзей:
– Ох уж эти юбки! Прямо ад какой-то!
Однако теперь он немного испугался, пусть и был тщеславен и высокомерен, поскольку дело принимало опасный оборот. Но все равно, когда Джонни Мартин, одни из его дружков и очередной кандидат на славу местного сердцееда, заметил: «Я вчера вечером видел, как она тебя искала, Эд. Будь начеку. Эти юбки когда-нибудь доведут тебя до беды», он лишь спокойно достал сигарету из серебряного портсигара и, не глядя в сторону едва стоявшей на ногах Иды, проговорил:
– Да ну? Может, и так. Посмотрим.
А затем, небрежно кивнув в направлении Иды, настолько вымотанной, что у нее не было сил даже уйти, воскликнул:
– Эти немки! Папаша вместо того, чтобы учить жизни, вечно от нее все скрывал, а теперь, когда с ней неладно, она обвиняет меня.
Потом, когда еще один дружок подошел и сказал, что две девушки, с которыми они договорились, уже ждут их, вскричал наигранно весело и беззаботно:
– Привет, Скейт! Все как договаривались? Тогда хорошо. Можно двигаться. Пока, ребята!
Он ушел быстрой пружинистой походкой, а разбитая и потрясенная Ида все еще стояла под почти облетевшими сентябрьскими деревьями. Мимо неслись звеневшие и гудевшие трамваи и автомобили, громко переговаривались и шаркали ногами прохожие, в буйстве звуков и красок сверкали вечерние огни. Неужели уже холодно? Или у нее все захолодело внутри? Он не женится на ней! Он никогда такого не говорил! Как он мог ей так сказать сейчас? Еще и с отцом предстоит иметь дело… плюс ее положение!
Она стояла не шевелясь, и перед ее внутренним взором проносились тропинки и скамейки в парке Кинг-Лейк, маленькие лодки, скользившие туда-сюда летним вечером под деревьями, и в каждой – парень и девушка… парень и девушка… парень и девушка… Бессильно плывущие по воде весла… влюбленные головы склонились вместе… влюбленные сердца бешено бьются, отчего трудно дышать. И вот теперь, после стольких поцелуев и обещаний, ее мечты рухнули под ложью. Его слова оказались ложью, ложью были поцелуи, часы, дни, месяцы непередаваемого блаженства… Ее мечты обернулись ложью и никогда не сбудутся. О, лучше умереть… так будет лучше всем.
Ида медленно добрела до своей комнаты, где в отсутствие отца и мачехи рухнула в постель, и все думала, думала. Ее бросало то в жар, то в холод, пронизывала ужасная боль от осознания случившегося. Потом – внезапный всплеск негодования, которого она раньше и вообразить в себе не могла. Какая жестокость! Какая жестокость! И ложь! Он не только соврал, он еще и оскорбил ее. Он, кто еще совсем недавно так добивался от нее взаимности глазами и улыбками. Врун! Подонок! Чудовище! И вместе с этими мыслями ее одолевало острое желание не верить им, отмотать все на месяц, два, три назад… найти в его глазах хотя бы малейший намек на то, что отринет все эти жуткие мысли. Ах, Эд! Эд!
Так минула ночь, и наступил рассвет. Еще один мучительный день. А за ним еще и еще. И не с кем поговорить – ни одной души! Если бы она только могла рассказать все мачехе. А потом снова дни и ночи в полном одиночестве. Ее одолевали слепящие, жгучие, беспорядочные и разрозненные мысли, словно нескончаемая стая демонов. Что с ней станется, если она выйдет в большой мир? Из-за своей неопытности она боялась его еще больше. И эта болтающая и разевающая рты молодежь на углах, знакомые девушки – что они подумают, поскольку скоро все всё узнают. Ее одиночество без любви. Эти и сотни других подобных мыслей отплясывали перед ее глазами фантастический и жуткий танец.