На чердаке, куда она в детстве часто бегала поиграть, висела старая бельевая веревка, на которой иногда сушили белье. И теперь… может, когда больше не на что надеяться, может… Она читала, что так кончают с собой. И маловероятно, что кто-то удосужится туда заглянуть, прежде… прежде чем…
Но решится ли она? Сможет ли? Ее пугала зарождавшаяся в ней жизнь. Можно ли с ней так? С собой? С жизнью, дарованной ей? И именно в то время, когда ей так хочется жить? Когда он должен ей по крайней мере помочь… Нет, она не сможет… Пока что не надо об этом думать, особенно когда умереть таким образом значило бы проложить ему путь для новых упоительных побед. Никогда! Никогда! Сперва она убьет его, а потом себя, или предаст все огласке… Его… себя… а потом… потом…
Но, опять же, отец! Мачеха! Позор! И так…
В лавке отца, в ящике стола, лежал револьвер – большой, массивный, тяжелый, – из которого, как он говорил, можно выстрелить восемь раз. Он был черный, тяжелый, оттягивал ладонь, от него веяло холодом. Она его видела, прикасалась к нему, однажды взяла в руки, но с каким страхом! Он всегда ассоциировался со смертью, злобой, но не с жизнью. Но теперь… если предположить – только предположить, – что она хочет наказать Эдварда или себя… Но нет, это не выход. А где же тогда выход? И какой?
Она все думала и думала в каком-то полубезумном исступлении, пока отец, заметив ее состояние, не спросил мрачным тоном, что с ней в последнее время происходит. Она что, поссорилась с Гауптвангером? Что-то он давно его не видел. Может, заболела? Аппетит у нее точно пропал. Она почти ничего не ела. Но получив на оба вопроса твердое «нет», Цобель не успокоился и решил на время отложить расспросы. Что-то, несомненно, случилось, но скоро, как обычно, все само собой рассосется.
Но теперь, когда отец что-то почуял, надо, конечно же, действовать, на что-то решиться. И вот, путаясь в мыслях о самоубийстве и револьвере, Ида решила попытаться пригрозить Гауптвангеру. Она его просто попугает. Может, даже наставит на него револьвер и посмотрит, что он будет делать дальше. Конечно, убить не сможет – она это твердо знала, – но предположим… предположим, она прицелится, только не в него… и… и… Брызнет огонь, сверкнет вспышка, пойдет дым, и смертельная пуля – ему в сердце… а потом, конечно, в сердце ей. Нет-нет! Ведь потом-то что? И куда?
Она меньше чем за два дня с десяток раз подходила к ящику, где лежал револьвер, и глядела на него, пока, наконец, не взяла в руки без всякой задней мысли. Он был такой же черный, тяжелый и холодный. Сама его тяжесть и предназначение повергали в леденящий ужас, хотя все же после двадцатой попытки она смогла пристроить его на груди так, чтобы не съезжал вниз. Вот ужас… холод на груди, там, где летом так часто лежала голова Эдварда.
И вот однажды днем, когда она уже едва могла выносить муку, отец строго спросил:
– Что с тобой такое, скажи наконец! Ты вообще соображаешь, что делаешь? У тебя с кавалером что-то не заладилось? Вижу, он больше к нам не заходит. Пора бы тебе или выйти за него замуж, или вообще больше не встречаться. Мне не нужны между вами всякие глупости.
И эти слова повлияли на принятие решения, которого она больше всего боялась. Теперь ей надо действовать. Нынче вечером… по крайней мере, надо снова с ним увидеться и сказать, что она пойдет к его отцу и все откроет… Более того, если он на ней не женится, она убьет его и себя. Может, показать ему револьвер? Попробовать напугать… если получится? Но в любом случае в последний раз постараться воздействовать на него если не мольбами, то угрозами, если только на этот раз он станет ее слушать, не разозлится… Может, испугается и поможет ей… не будет ругать и не прогонит.
Это произойдет возле угольного склада его отца, в конце ведущего к реке проулка или около его дома. Сначала Ида могла бы зайти в контору склада. Он обязательно уйдет оттуда в половине шестого, в шесть станет походить к дому, а в семь или в половине восьмого опять уйдет, скорее всего, на свидание… с кем? Но лучше всего встретить его у конторы склада. Он будет выходить оттуда один. Так быстрее.
В тот вечер Гауптвангер вышел из конторы с видом человека, у которого все хорошо, но в ветреный ноябрьский вечер, когда вдали светились яркие огни, шумели машины и далекая жизнь, и ветер гнал по земле сухие полузамерзшие листья, из-за штабеля кирпичей, где он обычно проходил, появилась девичья фигурка в знакомой накидке на плечах.
– Эд! Погоди минутку, мне надо с тобой поговорить.
– Это опять ты! Какого черта, я же тебе сказал! Нет у меня времени с тобой болтать и не о чем говорить!
– Послушай, Эд, сейчас же! Я в отчаянии, в отчаянии, Эд, слышишь? Разве ты не видишь? – Голос ее звучал отрывисто, пронзительно и вместе с тем скорбно. – Я пришла сказать, что ты должен немедленно на мне жениться. Должен, слышишь ты это?