Она искала на груди револьвер, уже не такой холодный, каким она его туда клала. Рукоятка торчала сверху. Нужно вытащить его сейчас же… показать… или держать наготове под накидкой, чтобы в нужный момент его выхватить и заставить его понять, что, если он ничего не сделает… Но рука у нее тряслась так, что едва удерживала револьвер. Он был до ужаса тяжелым. Она едва слышала собственный голос, когда сказала:
– В противном случае я сразу пойду к твоему отцу, потом к моему. Мой отец сделает со мной что-то ужасное, но с тобой поступит еще хуже. И твой отец тоже, когда узнает… Но все равно… Она собралась было добавить: «Ты должен на мне жениться, и немедленно, или… или… я убью и тебя, и себя, вот так…», потом выхватить револьвер и угрожающе помахать им у него перед лицом, но в безумном приступе ярости Гауптвангер заорал:
– Да сколько можно! Ну и наглость! Может, хватит уже, а? Ты кем себя возомнила? Я тебе что сказал? Иди к моему отцу, если хочешь. И к своему тоже! Иди куда хочешь! Кого ты испугаешь? Думаешь, они поверят такой… как ты? Никогда у меня с тобой ничего не было, и баста!
И он злобно толкнул ее, чтобы испугать.
Но тут, несмотря на ее желание не причинять ему зла, на Иду навалилась боль и слепая вспышка ярости, перед глазами пошли пульсирующие круги – частые, неровные, алые и в то же время красивые. В центре их было лицо Гауптвангера… ее любимого… но не теперешнее, нет, а окаймленное каким-то странным белым светом, как под деревьями весной. И, несмотря на толчок, она повернулась и прыгнула к нему.
– Ты женишься на мне, Эд! Женишься! Женишься! Понял? Женишься на мне!
И тут, к величайшему удивлению их обоих, не успевших даже испугаться, брызнул огонь, раздался громкий хлопок, револьвер едва не выскочил у нее из руки, и, прежде чем она смогла отвернуть ствол, раздался еще один выстрел, еще одна красная вспышка в вечерней мгле. Гауптвангер, чрезвычайно пораженный, вскричал:
– Господи! Что ты… – Ощутив вдруг острую боль в груди, поднес туда руку и в ужасе пробормотал: – О боже! Меня убило!
И рухнул на землю.
Затем Ида, у которой пред глазами плясали красные искры, спокойно проговорила:
– Теперь… теперь… надо как-то убить и себя. Надо. Надо. Надо куда-нибудь убежать и покончить с собой.
Но больше у нее не было сил поднять револьвер из-за того, что к ней кто-то бежал… Голос… совсем рядом… частые шаги… Она сама побежала… к дереву… к стене… к калитке или к воротам, где можно остановиться и выстрелить в себя.
Но тут чей-то голос крикнул:
– Эй! Держите ее! Убили!
Откуда-то еще один голос:
– Убили! Держи ее!
Шаги, тяжелые и частые, прямо у нее за спиной. Рука схватила пальцы, сжимавшие револьвер, а другая вывернула ей кисть.
– Отдай револьвер!
Затем сильный юноша, которого она раньше никогда не видела, но похожий на Эдди, развернул ее и встряхнул за плечи.
– Эй, ты! Какого черта? Давай сюда. Тебе не сбежать.
И в то же время чужие глаза смотрели на нее сочувственно, прямо в зрачки, сильные руки держали не очень грубо, и она закричала:
– Пусти! Пусти меня! Я тоже хочу умереть, говорю тебе! Пусти!
И разразилась бурными рыданиями.
Вокруг нее очень быстро собралась толпа: огромная, плотная, мужчины и женщины, ребята и девушки и, наконец, полицейские. Каждый полисмен занимался своим делом: кто-то пытался получить от нее как можно больше сведений, кто-то проследить, чтобы раненого отвезли в больницу, а девушку – в участок, взять имена и адреса у свидетелей. А несчастная Ида в полуобморочном состоянии сидела на ступеньках в окружении толпы, и в ушах у нее только звенели голоса:
– Где? Что? Как?
– Конечно-конечно! Вот прямо сейчас, вон там. Разумеется, вызвали «Скорую».
– Похоже, парню конец. Два выстрела в грудь. Не выкарабкается.
– Глядите-ка, он весь в крови!
– Конечно, она. Из револьвера, большого такого. Разумеется, полисмен его взял. Она пыталась сбежать. Конечно. Ее поймал Джимми Аллен. Он как раз домой возвращался.
– Ну да. Это дочка старика Цобеля, который держит лакокрасочную лавку на Уоррен-авеню. Я ее знаю. А он сынок Гауптвангера, который держит угольный склад. Я одно время там работал. Он живет на Грей-стрит.
А тем временем молодого Гауптвангера в бессознательном состоянии доставили в больницу и положили на операционный стол. Случай признали безнадежным, отпустили ему жизни самое большее двадцать четыре часа. Узнав об этом, его родители бросились в больницу. Тогда же измученную Иду доставили в полицейский участок на Хендерсон-авеню, где в задней допросной комнате ее окружили полицейские и детективы, после чего допросили.