Мрачный и беспомощный, Грегори побрел прочь.
Теперь вся его карьера в опасности. Жена вернулась, и все шло вроде бы хорошо, но если он продолжит выступать с разоблачениями, что тогда? Пленку предадут гласности! Он будет опозорен! Или почти опозорен. И что потом? Он может обвинить ее в мошенничестве, заявить, что это киномонтаж, предъявить ее признание. Но сможет ли он все это сделать? Она же обнимала его! А он ее! Два оператора сняли их с разных точек! Как он это объяснит? Сможет ли снова найти Имоджин? Будет ли это разумно? Выступит ли она в его пользу? Если да, то что это даст? Поверят ли, по крайней мере в политике, морально скомпрометированному человеку? Сомнительно. А смех! А шуточки! А издевательства! Никто не поверит, кроме жены, но тут она ничем ему не поможет.
С ноющим сердцем, раздавленный, он брел по улице, уверенный в том, что от его дурацкой доброты вся его многомесячная работа пошла насмарку и что теперь никогда – столь недоверчивы были его политические оппоненты – он уже не сможет даже надеяться попасть на обетованную землю лучшего будущего – по крайней мере, не в этом городе. Будущего, которого он ждал с таким упованием, не будет ни для его жены, ни для ребенка.
«Дурак! Дурак! – снова и снова ругал он себя. – Дурак! Какой же я дурак!» Почему он был до смешного сентиментален и легковерен? Зачем проявил неуместный интерес? Не найдя ответа и должного выхода из создавшегося положения, кроме отрицания всего и контробвинений, он медленно брел к своей мрачной конторе, где так долго работал, но где теперь вряд ли сможет трудиться из-за случившегося, а если и сможет, то без явной выгоды для себя.
«Тилни! Имоджин! «Тритон»!» – думал он. Какие же они ловкие негодяи… или, по крайней мере, Тилни… Насчет Имоджин он был до конца не уверен даже теперь. С этими мыслями Грегори оставил за дверью огромную толпу, безмозглую, необъятную, которую ежедневно и ежечасно Тилни, мэр и политиканы использовали в своих интересах, ту самую толпу, которой он хотел помочь и против которой, как и против него, был затеян заговор, наконец легко увенчавшийся таким успехом.
Брак только лишь для одного
Перевод В. Агаянц
Каждый раз, стоит мне задуматься о любви и браке, я вспоминаю Рея – канцелярскую душу, конторского служащего с умом конторского служащего. Рей был в числе первых, с кем я познакомился, когда только приехал в Нью-Йорк. Подобно миллионам других людей, стремящихся пробить себе дорогу в жизни, он был всецело занят устройством собственных дел. К счастью, как мне представляется, в силу ограниченности, присущей заурядным натурам, честолюбие его не простиралось дальше пределов, доступных заурядному уму. В то время он был связан с одним из тех солидных коммерческих агентств, что подробно исследуют положение и репутацию дельцов, как крупных, так и мелких, а затем за известную плату докладывают о своих изысканиях другим дельцам. Рей был очень увлечен своей работой и, казалось, не сомневался, что, стоит проявить должную настойчивость и упорство, и он непременно добьется завидного положения: возглавит одно из отделений этого огромного учреждения, что обеспечит ему годовое жалованье в пять-шесть тысяч. Помимо веселого нрава и подкупающей благожелательности моего нового знакомого меня заинтересовала в нем и еще одна особенность: обладая по роду своих занятий неисчерпаемым богатством возможностей для изучения человеческого разума, его глубин, гибкости и изобретательности, скованности и раскрепощенности, комизма и трагизма, вечного непостоянства, изворотливости и изменчивости, Рей был озабочен лишь сделками и деловыми операциями тех или иных представителей рода людского, которых ему надлежало изучить. Насколько они состоятельны? Способны ли оплачивать свои счета? Каков размер их капитала? Сколько живых денег у них на руках? Ему нужны были сведения подобного рода, ими он главным образом и ограничивался.
Однако его попеременно то забавляли, то изумляли, приводили в раздражение или заставляли пылать праведным гневом всевозможные уловки, скрытность, просчеты и откровенная низость многих, с кем ему доводилось иметь дело. Что до него самого, он считал себя человеком честным, открытым и прямым, вовсе не таким узколобым и никчемным, как некоторые иные, и пребывал в убеждении, что непременно добьется успеха, как в конечном счете и случилось, в доступных ему пределах, разумеется. Что показалось мне любопытным и теперь заставляет видеть в Рее превосходную иллюстрацию тщетности мечтаний о справедливом или хотя бы достойном воздаянии, так это его беззаветная чиновничья вера в подобное воздаяние, которая бесспорно заслуживает всяческого уважения. Если человек всегда поступал как подобает, усердно трудился, отличался честностью, бережливостью, обходительностью и множеством иных добродетелей, которыми, как известно, всем нам следует обладать, тогда согласно должному, истинному порядку вещей он преуспеет в жизни больше, чем другие. Но что, если некий честный, старательный, осмотрительный и бережливый человек не сумел добиться большего, нежели тот, кто не обладал всеми этими достоинствами, кто откровенно пренебрегал ими? Какой вздор. Должно быть именно так, а не иначе. Конечно, случаются несчастья и болезни, люди идут на воровство – Рею по роду занятий не раз приходилось видеть подобные примеры. Банки терпели крах, создавались тресты и объединения, и отнюдь не всегда интересы обыкновенных людей принимались при этом в расчет. Однако даже с учетом всех этих обстоятельств, полагал Рей, обыкновенный человек, следуй он вышеизложенным правилам, по всей видимости, устроил бы свою жизнь куда лучше, чем тот, кто презирал их. Иными словами, существовало некое подобие справедливости. Добро большей частью торжествовало, а зло бывало наказано, как тому и надлежало быть.