Так он себя убеждал.
Однако осуществить все это, конечно же, не удалось. Мари была так убита горем, что оставить ее было очень непросто. Собственно говоря, с того самого апрельского дня, когда он встретил ее, чиня проводку в галантерейном отделе крупного универмага Филадельфии, жизнь Мари оказалась неразрывно связана с его собственной, хотя он сам вовсе не собирался в ней растворяться. Нет. Он отчетливо видел, что без него Мари всегда была, есть и будет никем, в то время как он… он… Словом, уже давно стало ясно, что без нее ему будет гораздо лучше. Во всяком случае, в материальном плане. Но что Мари станет делать, если он будет отсутствовать слишком долго или вообще никогда не вернется? Что с ней станется? Задумывался ли он об этом тогда? О да. Он задумывался и о том, что, оказавшись вдали от этих мест, возможно, не захочет возобновлять отношения, обернувшиеся для него настоящей катастрофой. И Мари, казалось, тоже это почувствовала. И была очень печальна. Правда, тогда он еще не думал обо всем этом настолько открыто. Роившиеся в его голове мысли скорее напоминали ловко ускользавшие тени, таившиеся в отдаленных уголках его сознания и не осмеливавшиеся явить свой облик, хотя позже, когда он благополучно покинул эти места, смело заявили о себе. Только вот в то время, и потом, и даже сейчас он не мог отделаться от ощущения, что, какими бы недостатками ни обладала Мари изначально и сколько бы их ни прибавилось впоследствии, лишь он один был виноват в том, что эти его потаенные мысли возымели такую власть. Ведь если бы он не был настолько глуп, в их с Мари жизни никогда не произошли бы те страшные события. Но сможет ли она жить без него? И захочет ли? Такие вопросы он задавал себе в то время. И отвечал, что ему лучше уехать и попытаться обрести себя в другом мире, чтобы потом вернуться и помочь ей. Так он себя убеждал и мучился от собственных мыслей.
Однако время все решило за него. Он постоянно представлял себе Мари, вернувшуюся в Филадельфию, в бедный маленький дом на Ли-стрит, в котором жили ее родители. Это был даже не дом, а крошечная кирпичная лачуга, ничем не выделявшаяся из череды таких же красных дымных бараков, притулившихся на лишенных растительности участках, тянувшихся вдоль многочисленных заводов, образовывавших так называемый район Реффингтон, где работал ее отец. Но, несмотря на это, он все равно уехал. Он не раз спрашивал себя, что она будет там делать, о чем думать теперь, когда осталась совсем одна, без него, да к тому же потеряла детей, но все равно уехал.