Берил была просто помешана на музыке, хотя сама почти не играла, только иногда могла подобрать что-то на слух. Ее мать была слишком бедна, чтобы дать ей еще какое-то образование помимо школьного, и в этом они с Берил были похожи. Но его жена обожала скрипку и всех, кто умел на ней играть, а посему, когда в городе гастролировал кто-то из известных скрипачей, она всегда изыскивала возможность сходить на концерт. Русский скрипач Раскоффский – высокий крупный блондин, по словам Берил, играл просто божественно. Они с Элис ходили его слушать и потом неделями не переставали восторгаться его игрой. Даже собирались ему написать: просто посмотреть, придет ли им ответ, но он лишь недовольно хмурился, поскольку не хотел, чтобы Берил писала какому-то постороннему мужчине. Да и к чему ей это? Такой мужчина не стал бы утруждать себя ответом на ее письмо, тем более если женщины действительно так сходили по нему с ума, как писали в газетах. И все же спустя некоторое время он обнаружил в спальне Берил фотографию Раскоффского. Только вот она была подписана для Элис… Впрочем, Берил могла договориться с Элис или вообще послать скрипачу свою собственную фотографию под именем сестры, чтобы просто посмотреть, придет ли ответ. Они ведь это обсуждали. К тому же если Элис действительно ему написала и получила фотографию с автографом, то почему она находилась в спальне Берил? Он прямо спросил их об этом. Во всей этой истории имелся один изъян. Элис была недостаточно привлекательна, чтобы отправить Раскоффскому собственную фотографию, и прекрасно это осознавала. И тем не менее Берил клялась, что никаких писем не писала, а Элис утверждала, что это сделала она, а не сестра. Доказать правдивость их слов не представлялось возможным.
И все же к чему вся эта таинственность? Ведь ни одна из сестер больше не словом не обмолвилась о письме к Раскоффскому после того, самого первого разговора. И он вообще ни о чем не узнал бы, если б не наткнулся на фотографию скрипача в одной из книг Берил. «Моей очаровательной белокурой поклоннице с Запада, которой так нравится «Пляска смерти» в моем исполнении. Когда я буду в вашем городе в следующий раз, нам непременно стоит увидеться». Но Элис не была ни очаровательной, ни белокурой. В отличие от Берил. К тому же вышеупомянутым произведением восхищалась именно Берил, а вовсе не Элис, не слишком увлекавшаяся музыкой. И разве не Берил первой предложила написать скрипачу? Но при этом ответ получила Элис. Как же так вышло? Скорее всего, Берил уговорила сестру написать письмо вместо нее, вложив в него собственную фотографию, и в итоге портрет Раскоффского получила Элис. Кое-что в поведении сестер в тот день, когда он обнаружил фотографию, указывало, что все было именно так. «Да, да, я действительно ему написала», – слишком поспешно ответила Элис. А на лице Берил возникло какое-то странное выражение, когда она поймала на себе взгляд мужа. Она даже слегка покраснела, хотя и старалась держаться как можно безразличнее. Это было еще до инцидента с автомобилем. Но вот потом, после того как ему показалось, будто он видел Берил в автомобиле, ему пришло в голову, что, возможно, за рулем сидел Раскоффский и тот день она провела с ним. Он выступал в Колумбусе, как писали в газетах, и вполне мог заехать в их город. Черт возьми! Теперь он припомнил, что скрипач тоже довольно крупного телосложения. Если бы он только мог найти какой-то способ подтвердить свои догадки!
И все же, если трезво взглянуть на ситуацию, что такого ужасного в поступке его жены, написавшей известному человеку с просьбой прислать ей фотографию? Если, конечно, дело ограничилось только этим. Но так ли это? Но не стоит забывать и о письмах в продолговатых серых конвертах, которые он обнаружил в камине на следующий день после того, как увидел Берил в машине (или подумал, что увидел). Вернее, то, что от них осталось. А как странно она на него посмотрела, когда он заговорил об этих самых письмах и закрытой машине на Бергли-плейс. Она прищурилась, как если бы вдруг погрузилась в раздумья, а потом нервно рассмеялась, когда он обвинил ее в том, что она переписывалась с Раскоффским и даже согласилась с ним встретиться. Эти письма попались ему на глаза совершенно случайно. Он всегда поднимался с рассветом, чтобы, по его собственным словам, «запустить механизмы», поскольку Берил была ужасной соней. Он разводил огонь в камине и ставил кипятиться воду на кухне. Вот и в то утро он склонился над камином, чтобы убрать в сторону обгоревшие поленья и поджечь новые. Тогда-то его взгляд и упал на пять или шесть писем (или, вернее, на то, что от них осталось). Они лежали аккуратной стопкой, как если бы были перевязаны лентой. Судя по их виду, они были написаны на плотной бумаге, какой пользуются состоятельные люди, и вложены в не менее плотные продолговатые конверты. На самом верхнем по-прежнему можно было разглядеть имя адресата: «Для миссис Берил Стоддард…» Он наклонился пониже, чтобы прочесть остальное, но на стопку упало полено и она рассыпалась в прах. Ему удалось спасти лишь небольшой клочок – обгоревший уголок страницы, почерк на которой походил на тот, каким была подписана фотография Раскоффского (а может, ему просто показалось?), и он прочитал: «…увидеть вас». И больше ничего. Только эти два слова, часть предложения, начинавшегося на одной странице и заканчивавшегося на другой. И эта страница, разумеется, сгорела!