Нет ответа. Нельзя исключать, что, исследуя феномен «золотого шара», нам удастся выйти на новую физику, открыть неведомые пока законы природы. Но сначала неплохо было бы установить, что делает артефакт «золотого шара» необычным явлением?
И вот тут я по-настоящему загрустил. Почему я считаю, что «золотой шар» обладает какими-то необычными свойствами? Согласиться с тем, что он приносит людям счастье, я не могу. Это даже звучит смешно. Есть ли вообще что-то необычное связанное с ним? Не знаю. У меня нет информации. А вдруг этот «золотой шар» не имеет никакого отношения к «хармонтскому феномену»? О том, что он важен для понимания Посещения, я знаю только со слов странного американца Мозеса. Лично я ничего удивительного, связанного с «золотым шаром», не наблюдал. Я даже не уверен, что он золотой. Столько раз говорил, что ученый не должен ничего принимать на веру, а сам… поверил.
Как только попаду в Хармонт, обязательно потребую от Мозеса разрешения изучить этот пресловутый «золотой шар». Наверняка, он заплатил Алмазову хорошие деньги и вывезет его в Америку. Сделаю рентген и определю удельный вес. А его способность приносить людям счастье пусть исследует Пильман.
Поговорить с Молниевым до отлета мне не удалось. Встретились только в самолете. Я его не сразу узнал. Мне почему-то казалось, что он весельчак и болтун, таким он запомнился по встрече в Чучемле. На этот раз он больше походил на угрюмого самовлюбленного аристократа, с презрением и укором поглядывающего на надоедливых простолюдинов. Мне пришлось смириться с тем, что ученая степень и большая сумма долларов, выплаченных за мою особу, не выделили меня из толпы прочих.
— Не любите ученых, гражданин фантаст? — спросил я на всякий случай.
— Э-э, простите, не понял, вы о чем?
Он как будто очнулся! Редко приходится разговаривать с человеком, так глубоко погруженным в свои мысли.
— Простите, Панов, вы ведь Панов, я правильно запомнил? Мы вместе летим в Хармонт. Правильно? — спросил Молниев нормальным голосом.
— Надеюсь.
— Вы подумали, что я сошел с ума? Нет, — Молниев довольно рассмеялся. — Просто я немного задумался. Сейчас работаю над новой книгой. Не все получается, а я в таких случаях пытаюсь вставить самого себя в сюжет. Проще говоря, пытаюсь понять, как бы я повел себя на месте моего героя — крайне неприятной личности, если честно.
— Не понимаю, — признался я. — Но впечатлен.
Самолет взлетел. Мы сидели рядом и молчали. Как воспитанный человек, я боялся помешать писателю творить. Может быть, ему хорошо думалось под шум моторов.
Прошел час, и Молниев заговорил первым:
— Странные вы люди — ученые!
— Мы? — удивился я. — Все?
— Конечно! Вы слишком заняты поиском решений конкретных задач. Но делаете вид, что не помните, как возник тот способ познания, который называете наукой. Если бы помнили, вам было бы легче приблизиться к истине.
— Поясните, — попросил я.
— Я думал, что это знают все. Наука, точнее научный способ познания — бэконовская методология — есть прямая наследница древней магии. Именно магия подготовила почву для возникновения современной науки.
— Да, скорее всего именно так все и было, — ответил я вежливо. — Сначала астрология, потом астрофизика. Сначала алхимия, потом химия.
— Примерно. Не папа с мамой, но тетя с дядей — точно.
— Но зачем это знать? Магия и наука давно разошлись. Они занимаются изучением слишком разных явлений. Их парадигмы не совпадают. Они друг другу не помощники, но и не враги, поскольку их интересы не пересекаются и не вступают в противоречие.
— Да — согласился Молниев. — Но только до тех пор, пока не сталкиваются с явлением, которое не вписывается ни в парадигму науки, ни в парадигму магии. А это значит, что вы — ученые — должны будете использовать другой, непривычный язык для описания события. Точнее, вы должны будете согласиться с тем, что для лучшего понимания изучаемого явления вам придется рассматривать чуждые вам представления, например, магические. Или, если сказать еще проще: вы должны будете согласиться с тем, что ваши подходы не полны, и что какие-то магические проявления вполне могут быть полезными для вас.
— Если вы говорите о том, что наука может однажды столкнуться с кажущимся нарушением принципа причинности, то мы, ученые, давно к этому готовы. Не удивлюсь, если существуют какие-то неизвестные нам причинно-следственные связи, о существовании которых мы пока не знаем, а проявления их не понимаем и потому не можем учесть.
— Послушай, Кирилл, я не могу обсуждать с тобой такие тонкие философии, обращаясь на «вы». Называй меня просто Саша. Так нам будет проще понять друг друга.
— Хорошо, Саша. Добавлю только, что, конечно, мы можем чего-то не понимать. Но одно мы знаем точно: у любого следствия обязательно есть своя причина. И наша задача установить ее.
— Нет, Кирилл, — радостно воскликнул Молниев. — Ты заблуждаешься, твоя задача вовсе не объяснить случай нарушения закона причинности. А наоборот, доказать, что никакой первоначальной причины не было.
— Ты о «хармонтском феномене»?
— Да. О возможном Посещении. Частенько замечаю, что стоит вам, ученым, придумать название чему-то непонятному, и сразу вам легче дышать становится. Есть название — и вроде бы вы уже все объяснили. Например, придумали слово Посещение. И уже многое вам стало понятнее, точнее, ваши мозги успокоились и стали все подряд подгонять под удобную схему, которую это слово задало. Значит, прилетели, значит, инопланетяне, значит, чужие, значит, разум.… А на самом деле, возможно, что это леший чихнул.
Молниев довольно заулыбался. Видно было, что ему очень понравилась последняя фраза. Наверное, вставит в свой новый текст.
— Фантасты — это сила! — признал я. — Но я не фантаст и не могу безответственно жонглировать идеями, лишенными физического смысла.
— В этом, господа ученые, ваше слабое место.
— Или сильное. Это же диалектика.
— И все-таки подумай о событии без причины.
— Обязательно. Но как-нибудь потом.
И вот мы с Молниевым, наконец, прибыли в Хармонт. Без приключений.
К моему глубокому удовольствию, бытовые проблемы разрешились сами собой без лишних хлопот и трепки нервов. Нас поселили в местной гостинице, специально построенной для комфортного проживания специалистов высокого ранга, командированных в Институт внеземных культур. Наше проживание было полностью оплачено принимающей стороной. Впервые за долгие годы я был освобожден от необходимости заботиться о питании, уборке помещений, стирке и покупке хозяйственных предметов.
Молниева поселили в соседнем номере. Но он почему-то загрустил.
— Когда меня накрывает беспросветная тоска, мне приходится начинать работать, — пожаловался он. — И с каждым годом это случается все чаще.
— А у меня наоборот, когда я устаю работать, мне приходится развлекаться, — пошутил я.
— Не знал, что ученые бывают такие потешные.
— Ты — фантаст, тебе не нужно знать, ты должен уметь придумывать.
— Это меня и расстраивает больше всего, — признался Молниев. — Мне предстоит совсем скоро встретиться с американцем Энди Хиксом. А вдруг окажется, что он умеет придумывать лучше меня? Как это пережить? Я не сам опозорюсь, я подведу страну.
— Постарайся. И у тебя получится.