– А она редко из избы выходила. Токмо за продуктами. И девка у неё только в сумерках по огороду шастала. Вся бледнючая, как утопица. Да похабные взгляды за оградку бросала.
– Это на когой-то бросать-та, сморчок? А нука-брысь отседова, ссыкуны старые! Брешите у другого забора. Вот я вас!!! – из-за калитки грозно потрясая кочергой с трудом ковыляла грозного вида бабка с внушительных размеров слуховым аппаратом, надетым набекрень. Агрегат явно использовался уже много лет – сейчас такие громоздкие конструкции уже не использовали. Как минимум из-за того, что их долго надевать и спать в таких невозможно. И, вероятнее всего, на обслуживание его ни разу не сдавали, судя по въевшейся чёрной грязи в желобках и шестерёнках, и местами помятом виде.
Дедки́, лузгающие семечки на завалинке, резво ретировались, а Брайан вздохнул с облегчением, дописывая строчку допроса в блокнот. Селянам подобное событие оказалось просто праздником. Любители посудачить и перетереть кости будто сами искали следователя, затаскивали его к ближайшему укромному углу и вываливали свои фантазии, смердящие завистью, неприятием, злобой, а порой и похотью.
Мужики наперебой расхваливали, какая заморская поганка затейница. Их жены сквернословили, понося азиатскую семью на чём свет стоит, но тут мнения двоились. Кто-то из них грозился прижечь блудницам одно место, чтоб неповадно было перед чужими мужиками хвостом крутить, кто-то высмеивал богатых в своих фантазиях давно неспособных на половые приключения супругов.
Мерещилось жителям этой, застрявшей в прошлом веке деревушке тоже всякое. И как в полную луну обе белые как лунь девицы обрастали шерстью и убегали в лес. Другие спорили, в лебедей они превращались или в сов. Кто-то чуть-ли не божился, что они нагишом на мётлах летали над трубой... И приписывали им ещё ворох бедствий, вплоть до недавней вспышки хвори, поглотившей почти всю страну.
– Ну! Милёнок, помоги-ка бабке сесть. – воинственная бабка уже не так сильно размахивала кочергой, так что Байан рискнул к ней приблизиться, и дал опереться на свою руку, пока она устраивалась на завалинку, – И задавай свои вопросы, любезный. Я-то побо́ле остальных знаю. Это они у моего покойного брата в избе квартируют. Я за хозяйку буду.
Предчувствуя следующий поток небылиц, Брайан перелистнул лист блокнота и приготовился записывать, но бабка начала говорить не дожидаясь вопросов:
– Брата уже лет пять как в живых нет. Одни мы остались. Других наследников нет – вот мне его хибарка и перешла. А чужеземка с дочкой всего пару месяцев, как тут живут. Тихо живут, неприметно. Мужики к ней поначалу шастать пытались – всем отворот-поворот давала. Я как-то поинтересовалась у неё, отке́дава деньги за жилье и хлеб платить... Та от ответа ушла. Поняла я только, что от хахаля досталось. И прячутся ещё они. От чего уж – не знаю. Может, стало быть, от него и бегут.
– А что можете сказать об убитом парне? – спросил Брайан радуясь, что речь старухи хотя бы связная, хоть и говорок несколько сбивал с восприятия.
– А что сказать-то? Бродяжка. – бабка брезгливо отмахнулась. – Тут много таких шастает. Остаются порой на несколько недель в каком-то из свободных домов. Что их гнать? Авось какой работой подсобят. Да и эти узкоглазые такие же бродяжки, я считаю. Что не поделили – не знаю, а гадать не хочу. Да сдается мне, снасильничать девицу захотел – его ж голышом обнаружили. А так – на лица разве всех упомнишь.
– А про саму девочку что скажете?
– Какую? Маю?
– Да не вашу – про соседскую... что у вас с матерью квартировали в доме, – решил уточнить Брайан, припоминая, что в документах указано другое имя.
– Та-не-е-ет. – протянула бабка, скривившись от его недогадливости, – Нет. Её так и зовут: Ма́ю. Её так мать называла.
– Понял. Так что про неё сказать можете?
– А что сказать. – бабка положила обе руки на свою тросточку и стала ей постукивать по земле в такт словам. – Хорошая девочка. Только пугливая и слабенькая. И болеет чем-то. Её когда в церковь притащили, бедную, я думала, она прям там Богу душу-то и отдаст – так кричала-то, хоть и немая.
– Это вы как поняли? Может притворялась? Голос-то есть...
– Тык, а что им перед старой бабкой спектакль-то разыгрывать? Чай не скоморохи, а мороки много. Они жестами общаются. И мать, и дочь по губам читать умеют. Я к ним часто захаживала, да вот, когда мать заболела, попросила меня не приходить пока – побоялась, что заразит старую...