Женя тронула пальцами клавиши, ей показалось, что они зазвучали одобрительно. Она попыталась сыграть самое простое место, Баха она играла робко, как неуверенная в себе школьница. Но все же свечи горели, прекрасная музыка звучала, а на Женином лице появилось вдохновенное выражение. И вдруг ей стало смешно. Она резко оборвала игру и еще более резко опустила крышку. Пианино отозвалось возмущенным гулом.
«Видел бы меня кто-нибудь со стороны! — подумала Женя. — Продажная женщина, в свободное от основной работы время играющая Баха. Какой-то бред, у меня скоро начнется раздвоение личности. Может быть, поговорить с кем-нибудь из девушек? Вдруг и они чувствуют себя подобным образом? Да нет, кажется, с ними как раз все в порядке. Они горды собой, своей работой и не испытывают никаких угрызений совести».
Женя опять прошлась по своей пустой квартире. Неожиданно она почувствовала себя здесь, словно зверь, запертый в клетке. Она подошла к своему рабочему столу, взглянула на книги и тетради и поняла, что работать ей совершенно не хочется. Все ее идеи, мечты, желание написать монографию об иранских геммах отошло куда-то далеко, и Бог знает, захочет ли она вообще вернуться к делу своей жизни.
Вдруг Жене нестерпимо захотелось с кем-нибудь поговорить, все равно с кем, лишь бы услышать человеческий голос. Позвонить кому-нибудь из старых знакомых? Но Женя очень хорошо знала, каким получится разговор. Она знала, какие вопросы зададут ей, что она скажет в ответ и о чем спросит сама. Все это было заранее известно и совершенно неинтересно. Другое дело — ее разговоры на работе, только от нее самой зависело, в какое русло повернет беседа, да и собеседник порой поражал Женю своей непредсказуемостью. К тому же она ничего о нем не знала и могла воображать об этом мужчине все, что угодно. Женя почувствовала, что с нетерпением ждет завтрашнего дня, когда она сможет закрыть за собой дверь в крохотной кабинке и с головой погрузиться в пучину страстных разговоров. Женя поняла, что подобное времяпрепровождение манит ее, как игорный стол азартного человек.
«Кажется, я начинаю втягиваться, — подумала она и испугалась, — только этого еще не хватало. Я где-то читала, что некоторые проститутки занимаются своим ремеслом не ради денег, а для своего удовольствия. Неужели и я скоро стану такой? Но почему же, — успокоила себя Женя, — другого способа заработать у меня ведь пока нет. А что касается удовольствия, то разве плохо зарабатывать себе на жизнь каким-нибудь приятным способом?»
Жене опять позвонил этот странный тип. В конце концов, он добился своего, и она действительно начала узнавать его низкий голос с довольно необычными интонациями. Когда Женя его слушала, у нее появлялось ощущение, что он говорит нарочно замедленно и еще будто у него не совсем в порядке голосовые связки.
«Может быть, он певец, посадивший голос? — думала Женя. — Или никак не может оправиться после бронхита».
Разговаривал он с ней тоже очень странно. Он производил на Женю впечатление человека, который сам не знает, чего хочет. Иногда Женю так и подмывало спросить, чем он занимается во время разговоров с ней. Почему-то она была уверена, что совсем не тем, чем большинство ее клиентов, звонивших исключительно для помощи в самоудовлетворении. Порой Женя подозревала, что этот парень или импотент, или просто очень одинокий человек, которому не жалко денег на такого рода общение. Женя очень уставала от разговоров с ним. Ей приходилось проявлять немалую изобретательность, придумывая все новые и новые развлечения для них обоих.
Он звонил ей всегда, когда Женя работала в вечернюю смену. Женя даже невольно начинала ждать, когда же в трубке раздастся его голос. Начинал он обычно так:
— Привет, милая, соскучилась?
— Еще бы, — послушно соглашалась Женя, — ну, чем мы сегодня будем заниматься?
— Пусть все будет так, как ты захочешь…
«Хоть бы раз проявил изобретательность», — с досадой думала Женя.
Однажды она спросила его:
— Скажи мне наконец, как тебя зовут. Ты знаешь мое имя, а я твое — нет. Несправедливо получается.