— Поговорил бы ты с ним. Тебя он послушается. Как уедут на мотороллере ночью, так я не сплю. Лодчонка-то у них резиновая, вся в заплатках. А будет с тобой — и мне спокойнее.
Сергей выходит в коридор и тут же возвращается с мешком. Вслед за ним проскальзывает в комнату Дружок. Виновато взглянув на Татьяну Андреевну, уходит в угол, тяжело вздохнув, ложится на половик и оттуда с интересом поглядывает то на хозяйку, то на Сергея.
Сергей вытряхивает из мешка капроновую сеть.
— Тридцатка. Поймают с такой снастью — и сразу штраф, — говорит он. — Вот что, мать, спрячь ее куда-нибудь подальше.
Мать запихивает сеть в мешок и выходит из комнаты. Дружок тут же вскакивает и подходит к Сергею. Пристально глядя в глаза, негромко повизгивает. От возбуждения задняя лапа дрожит, а черный нос морщится. Он уже давно почуял, что хозяин уезжает.
— Как же я без тебя... — гладит Сергей собаку по серебристой холке. — Конечно, возьму.
Дружок начинает радостно прыгать на грудь, стараясь лизнуть в лицо. С визга срывается на лай, но, когда возвращается Татьяна Андреевна, тут же замолкает и смиренно направляется в свой угол.
— С рассвета уже не находит себе места, — говорит мать. — Как это он всегда чувствует, когда ты уезжаешь? Ума не приложу.
Сергей не успел ответить: дверь распахнулась, и вошел Генка. Ростом он уже догнал Сергея, но плечи еще по-юношески узки, а большие руки нескладны. Генка в этом году на тройки закончил десятилетку и твердо решил пойти работать на тепловозоремонтный завод. В институт даже и документы не стал посылать. Сказал, что учиться ему до смерти надоело и он со своим другом Кобой решили поработать, а дальше видно будет: учиться
можно и заочно. Впрочем, Генку почти никто из близких и не отговаривал. Отец сразу поддержал; Сергей, заочно окончивший университет, считал, что брат правильно поступает; мать, поохав и повздыхав, что сын отказывается от высшего образования, смирилась; лишь сестра прислала из Венгрии длинное письмо, в котором уговаривала брата поступить в институт. Генка это проникновенное письмо даже до конца не дочитал. Был он парнем упрямым, и уж если что вбил в голову — ничем не вышибешь.
— Навозных червяков наковырял у Трескуновых в огороде, — похвастался он. — Мам, дай поесть!
Голос у него срывался с баса на тенор, на лбу алело несколько прыщей. Свой разноцветный с сединой чуб Генка зачесывал набок. Черты лица у него крупные, выразительные, глаза синие. Две страсти было у Генки — это рыбалка и электричество. В кладовке стоял большой ящик, битком набитый разными электрическими приборами, проводами, выключателями. Вся улица обращалась к Генке за помощью, если у кого-нибудь выходил из строя утюг, электроплитка или перегорали пробки. И Генка с удовольствием ремонтировал. Ему даже из других домов приносили для починки электроприборы. Ковыряться в утюгах, патронах, выключателях он мог часами. Еще в девятом классе соорудил какую-то адскую машину, назначения которой так никто и не узнал, потому что, когда Генка включил ее в сеть, перегорели пробки не только в доме, но и на столбе. В результате вся улица оказалась без света. Пришлось вызывать дежурного монтера. Генка потом говорил, что он и сам бы поставил предохранители, да у него не было «когтей», чтобы залезть на столб.
— В прошлом году на Большом Иване я пять лещей огреб, — набив хлебом полный рот, сказал Генка.
— Сеткой?—поинтересовался Сергей.
— На удочку! Одного выволок на два с половиной килограмма. Мам, помнишь, батя еще взвешивал?
— Не помню, — ответила мать. — Чего тебе: картошки или макарон?
— Ты еще заливное из него приготовила, — напомнил Генка, — а Валерка чуть костью не подавился.
— Отвяжись, — отмахнулась мать. Она вывалила из кастрюли на сковородку макароны и поставила на огонь.
— Настоящий рыбак-спортсмен никогда не будет браконьерствовать, — сказал Сергей
— Это верно, — подтвердил Генка. — Одно дело поймать большую рыбину на спиннинг или удочку, другое— в сетку.
— Я очень рад, что у меня такой сознательный брат, — прочувствованно сказал Сергей. — Ты будешь моим помощником. Я слышал, на Большом Иване пошаливают браконьеры.
— Я носом чую, где чужие сети стоят, — оживился Генка. — Мы с тобой их кошкой зацепим...
— И сдадим в рыбоохрану.
. — Зачем сдавать? — удивился Генка. — Самим пригодятся.
— К чему нам сети?
— Перегородим озеро — вся рыба будет наша! — с подъемом сказал Генка.
— А дальше?
— Что дальше? — не понял Генка.
— Куда рыбу будем девать?
— Разойдется .. — неуверенно сказал Генка. Сергей хмуро посмотрел на брата. Генка уткнулся в
сковородку так, что чуб на румяную щеку свесился.
— Сетку твою я в печке сжег.. . — сурово начал Сергей, но Генка, будто подкинутый пружиной, сорвался с места и бросился в кладовку. Вернулся с пустым мешком в руках, лицо расстроенное.
— Моя лучшая сетка. . .
— У тебя еще есть? — взглянул на него Сергей.
— Что я Кобе скажу? Она ведь у нас общая.
— Если хочешь приезжать ко мне на озеро, забудь про сети, — твердо сказал Сергей. — При матери говорю: застукаю — вместе с твоим Кобой сдам в милицию. Ты знаешь, я не треплюсь.
Генка ничего не ответил: встал из-за стола и ушел. Пока Сергей укладывал свои вещи в «Москвич», брата не было видно. Дружок носился вокруг машины, зубами прихватывал мешки с книгами, помогая нести, а на самом деле только мешал. Сергей уже думал, что Генка обиделся и не поедет с ним, но братишка вернулся. Молча засунул в кабину складные бамбуковые удочки, рюкзак и резиновые сапоги.
— Я и без сетки наловлю, — пробурчал он. — Но и жечь в печке капроновые сети — это не дело. Что я Кобе скажу?
— Так и скажи: поймаю с сетями — мало того, что отберу, так еще и акт составлю. . . Я и не знал, что ты стал матерым браконьером!
— В первый раз слышу, — сказал Генка.
— Ты меня понял? — взглянул на него Сергей. Генка отвел глаза. — И больше не будем об этом.
Когда уселись в машину, Генка, бросив взгляд на мать, стоявшую на крыльце, достал из кармана пачку «Беломора», но закуривать не стал, пока не выехали со двора.А закурив, сказал:
— Дашь порулить на шоссе?
Сразу за Сеньковским переездом на Невельском шоссе опрокинулся самосвал. Он лежал на пашне, выставив в небо заляпанное засохшей грязью серое брюхо и все четыре колеса. Кабина смята, стекло разбрызгалось по траве, одна подножка перекосилась. Черное масло тоненькой струйкой стекало в кювет. Дико было видеть мощную машину в таком беспомощном состоянии. Шофер, белобрысый парень в голубой блузе, стоял в
сторонке и озадаченно смотрел на поверженный самосвал. Он даже не взглянул на остановившийся «Москвич». Чтобы самосвал поставить на ноги, нужен кран.
— Как тебя угораздило? — поинтересовался Сергей.
— А ты езжай, — буркнул парень и, переступив с ноги на ногу, сердито сплюнул.
— Кабина вся смята, а у него ни одной царапины,— подивился Генка, глядя в заднее стекло.
Невельское шоссе петляло по холмам, врубалось в тонкоствольные белые рощи, рассекало зазеленевшие поля и пашни, перепрыгивало через неширокие каменистые речки и ручьи, плавно огибало озера. Шоссе манило к себе птиц. Вороны, сороки степенно разгуливали по асфальту и лишь при приближении машины неторопливо уходили на обочины. Малые птахи так и норовили пролететь перед самым радиатором.
День выдался теплый, облачный. Солнце то заливало ярким светом поля и рощи, то надолго пряталось в облаках. Вырвется из-за облака луч и выделит на берегу озера то жарко вспыхнувшую сосну, то березу, а то в озеро ударит и пронзит его до дна, высветив илистое, усыпанное прошлогодними листьями дно.
Генка сидит рядом и молчит. Смотрит на дорогу и стрижет своими черными густыми бровями. Наверно, все про сетку думает. После опрокинутого самосвала про руль и не заикается. Дружок стоит на заднем сиденье, прижавшись к большому тюку с постельным бельем, а длинную морду положил Сергею на плечо. Когда место рядом с водителем свободно, Дружок всегда на него садится и с интересом смотрит в окно. Увидев на обочине собаку, начинает ерзать, ворчать, а потом долго оглядывается. Не любит Дружок, когда шоссе переходит разномастное стадо. Долго и сердито лает на скотину, застопорившую движение.