– Рад видеть, что ты… – Он резко качает головой, глядя на Мо. – Нет, приятель, извини. Я мог бы наплести тебе всякой ерунды про то, как хорошо ты выглядишь и прочую чушь, но я не такой. Я всегда называю вещи своими именами, и тебе наверняка уже надоело, что все вокруг сочувствуют, советуют думать о хорошем и тому подобное. – Он замолкает, но совсем ненадолго, и Мо не успевает ему ответить. – Правда в том, что произошедшее с тобой, Питером и моим Фредди – это какой-то треклятый фарс. Игра судьбы. Этого не должно было случиться, Мо. Не должно было, черт возьми.
К его глазам подступают слезы, и он сразу же отворачивается.
– Мне жаль. – У Мохаммеда перехватывает дыхание. – Мне очень жаль Фредди. Он был классным парнем.
– Именно так.
Стив вытирает слезы и смотрит на него, поджав губы.
– Я…
Слова застывают у Мохаммеда на языке. Ему хочется рассказать Стиву, как сильно он старается не вспоминать о его сыне, потому что каждый раз, думая о смерти Фредди, о том, что его друга больше нет, он ощущает себя совершенно оторванным от реальности, летящим где-то высоко над землей, одиноким, напуганным и беспомощным. Он хочет поделиться этим со Стивом, но не решается. Ведь подобные вещи не принято говорить тем, кого едва знаешь.
Поэтому он продолжает так:
– …даже представить себе не могу, как вам сейчас тяжело.
Стив быстро кивает, и кажется, что боли в его взгляде становится меньше. Теперь их разговор перешел в русло учтивых выражений и дежурных фраз.
– Понимаешь, Мо, я пришел расспросить тебя о произошедшем. Без излишних подробностей, – быстро добавляет он, чувствуя, что Мо становится не по себе. – Я не буду задавать вопросов об аварии. Это было бы жестоко, приятель, а я не жестокий человек. Не хочу, чтобы ты переживал все снова. Если только…
Стив замолкает.
Сердце Мо готово выскочить из груди.
– Что?
– Если только ты не станешь свидетелем на суде, но, судя по разговору с твоими родителями, тебя вряд ли выпишут к этому времени. – Он ухмыляется. – Извини, приятель. Не хочу показаться черствым.
– Вы говорили с моими родителями?
– Да, твой начальник… Тим… не помню, как его там… дал мне их контакты. Ты же не в обиде, да?
– Нет, конечно, нет.
Снова повисает пауза. Стив откашливается:
– Мо, я хочу понять, что произошло в тот день. Знаю, полиция ведет расследование, но я делаю это для себя, для собственного спокойствия.
– Понимаю.
– Начнем с Анны Уиллис. Что можешь сказать о ней?
На долю секунды Мохаммед прикрывает глаза.
– А что именно вас интересует?
Стив приподнимает брови:
– Все, что только можно.
5
За последние полчаса церковное кладбище превратилось из тихого оазиса спокойствия в самом сердце Западного Суссекса в пристанище горя. Перед моими глазами прошли, наверное, семьдесят, а может, и сто скорбящих, одетых в черное. Склонив головы и опустив глаза, они печально брели по гравийной дорожке от ворот к дверям церкви. Мой живот сердито урчит, и я прижимаю к нему кулак, чтобы он хоть ненадолго замолчал. Я снова забыла позавтракать.
После того как Бекка рассказала о смерти моих коллег, я не ела два дня. Разве я могла спокойно жевать хлопья и попивать чай, будто ничего не произошло? Разве я могла смеяться и болтать с медсестрами, когда Питер и Фредди лежали в морге? Я просто плакала. Плакала, плакала, отмахивалась ото всех, кто приходил навестить меня, зажмуривалась, лишь бы только не видеть на их лицах сочувствия, которого я не заслужила. Только когда доктор Новак пригрозил, что мне установят питательную трубку, если я не начну есть, мне пришлось согласиться на половинку тоста.
– Анна. – Алекс касается моего плеча. – Нам пора идти. Сейчас уже начнут.
Я пятнадцать минут не могла выйти из квартиры и сесть в машину, а теперь, когда мы на кладбище, не хочу выходить на улицу. После аварии меня пугает все, что связано с вождением: скорость, близость других машин, повороты на круговых перекрестках. Я смогла доехать домой из больницы лишь потому, что всю дорогу не открывала глаз, а Алекс поставил на повтор мой любимый альбом. Я так вцепилась в ремень безопасности, что, когда мы наконец остановились у нашего дома, мои пальцы покраснели и онемели. Сейчас я прижимаюсь пылающей щекой к оконному стеклу. Оно холодит кожу, но внутри меня все по-прежнему горит и ноет от страха.
– Алекс, я не могу. Что… Что я скажу его родителям?
– То, что обычно говорят в подобных ситуациях: «Сожалею о вашей утрате» – и так далее и тому подобное. Можешь вообще промолчать. Анна, ты звонила им на прошлой неделе. Ты не обязана проходить через это снова.