Алекс подходит и смотрит, куда я показываю.
– Уснуть?
Такого он явно не ожидал.
– Странно, правда?
– Ну да.
– Как думаешь, что это значит?
Он пожимает плечами:
– Что какому-то подростку было нечего делать? По крайней мере, это куда оригинальнее, чем «помой меня».
– Но это не смешно. Не остроумно. Это просто… какая-то бессмыслица.
Я оглядываюсь на церковь – у меня опять возникает ощущение, что за нами кто-то следит, – но двор все так же пуст.
– Вот именно. Так что волноваться не о чем. – Алекс обходит машину и открывает дверцу. Прежде чем сесть внутрь, он смотрит на меня и улыбается. – Да уж, после такого мне точно не уснуть, – смеется он. – Не уснуть. Поняла?
– Ага.
Я закрываю глаза и всю дорогу думаю о слове «уснуть» и о том, что оно может значить.
6
Ощущаю себя воздушным шариком, парящим над тротуаром. Алекс крепко сжимает мою руку, но я не чувствую его пальцев на коже. Я ничего не чувствую. Ни асфальта под ногами, ни ветра, обдувающего лицо, ни своего прерывистого дыхания. Впереди идет Тони, мой отчим. На ветру его седые волосы разлетаются в разные стороны. Пиджак мал ему в плечах, и он то и дело поправляет его. Иногда Тони оглядывается на меня.
– Ты в порядке? – спрашивает он.
Я киваю, хотя на самом деле мне кажется, что он смотрит сквозь меня и говорит с кем-то позади. Сегодня утром я с трудом узнала женщину в зеркале. Она надела разложенные на кровати белую блузку и серый костюм, потом нацепила черные туфли на каблуках. Конечно, я видела в зеркале себя, но это было все равно что смотреть на свое детское фото. Глаза, губы, осанка вроде как мои, но при этом другие. Будто я и не я одновременно. Ночью мне не спалось. Алекс тихо похрапывал, свернувшись калачиком и обнимая подушку, а я лежала на спине и смотрела в темный потолок. Мне удалось уснуть лишь после трех, но уже в пять я вдруг проснулась, задыхаясь, крича и судорожно хватаясь за одеяло. Мне снова приснился тот самый сон, в котором на меня смотрел человек без лица.
– Милая, все будет хорошо. – Мама семенит рядом со мной, ее щеки раскраснелись, в глазах беспокойство.
Когда мы вышли из машины, мама и Алекс взяли меня за руки с двух сторон. Я почувствовала себя ребенком, которого вот-вот подбросят вверх, но вместо радости ощутила лишь страх. Наверное, в какой-то момент мама отпустила мою руку, потому что сейчас я вижу ее сжатые кулаки.
– Анна. – Рукой в перчатке мама дотрагивается до рукава моего пальто. – Солнышко, судят не тебя. Ты не на скамье подсудимых. Ты свидетель. Просто расскажи суду, что произошло.
Ну да, просто расскажи суду: судье, присяжным, водителю грузовика, журналистам, родственникам и друзьям моих коллег, широкой публике. Мне нужно выйти на трибуну перед всеми этими людьми и заново пережить то, что произошло восемь недель назад. Если бы я не была в таком шоке, то пришла бы в ужас.
– Анна!
– Посмотрите сюда!
– Анна!
– Мистер Лэнг!
– Мистер Хан!
Сначала шум, затем толкучка. Куда бы я ни посмотрела, везде какие-то люди. Они окружают нас, тянут ко мне руки – кто-то держит камеру, кто-то микрофон, – и все жутко кричат. Отчим приобнимает меня за плечи и прижимает к себе.
– Да дайте же ей пройти! – Он поднимает руку и отмахивается от очередной камеры перед моим лицом. – Прочь! Прочь с дороги, придурки.
Тони выводит меня из толпы, и я отчаянно ищу глазами маму и Алекса, но они застряли в толпе у дверей здания суда.
– Анна! Анна! – Блондинка лет сорока в розовой блузке и черном стеганом жилете протискивается ко мне и подносит диктофон прямо к моему лицу. – Что скажете насчет приговора? Два года тюрьмы за двоих ваших коллег?
Я смотрю на нее и от шока не могу вымолвить ни слова, но она думает, что привлекла мое внимание, и продолжает закидывать меня вопросами:
– Вы вернетесь на работу в «Торнадо медиа»? Там, на суде, с вами был ваш парень?
– У вас проблемы со сном, да? – спрашивает кто-то еще.
Я оборачиваюсь, чтобы понять, кто задал этот вопрос, но по ступенькам здания суда на нас надвигается волна людей – десятки мужчин в костюмах, фотографы в джинсах и анораках, брюнетка в ярко-красном жакете, пожилая дама с завитыми седыми волосами, моя мама, вся красная от волнения, и Алекс, стоящий поодаль, осунувшийся и ошарашенный.
Блондинка слегка толкает меня локтем:
– Анна, вы чувствуете свою вину?
– Что? – Каким-то образом Тони слышит ее вопрос среди всеобщего гула. Он резко останавливается, и кто-то врезается мне в спину. – Что, черт возьми?