После Батыя брат его, Берке, выше по течению Итиля, на его рукав, положил начало новому Сараю. С той поры оба города стали именоваться Сарай-Бату и Берке-Сарай. Оба они выросли в крупные ремесленно-торговые и культурные центры.
Ремесло и торговля были источниками больших доходов ханской казны. При Берке-хане Золотая Орда приняла мусульманство, но осталась державой веротерпимой. Еще великий Чингис завещал уважать любую религию.
От Берке-хана повелось строить в Сарае не только мечети, но и христианские храмы, иудейские синагоги. Стояли они неподалеку друг от друга, и жители обоих городов были вольны молиться тем богам, каким пожелают.
Христианский храм строился с подаяний верующих со всей Орды. Много помогал ему князь Александр Невский, приезжая в Сарай. По его просьбе Владимирский митрополит благословил и Сарайского епископа.
Городецкий князь намеревался побывать на исповеди в русском храме. Однако он не собирался открывать душу священнику. Разве поймет он, чего ждет князь Андрей от хана? Городецкий князь хотел получить от епископа благословение. Пусть он благословит его на встречу с молодой ханшей Цинь и поддержит русского князя, замолвит доброе слово хану.
Солнце уже давно повернуло на вторую половину, когда начался город. Домишки глинобитные, подслеповатые. Улочки беспорядочные, шпиль мечети вытянулся в небо, крыша христианского храма тесовая, а рядом еврейская синагога.
Город встретил князя шумом и гомоном. По улочкам проезжали тележки, арбы. Иногда в них были впряжены ослики или двугорбые верблюды. Из-за дувалов доносились удары кузнечных молотов. Вот прошла толпа, прогнали скот. Над городом повисла пыль. Кричали ослы, ржали кони. Слышалась многоязычная речь.
Вот прорысил отряд нукеров в кожаных панцирях, с луками, притороченными к седлам. На княжеских гридней внимания не обратили.
Боярин Сазон заметил:
— Люд здесь со всего мира. Все больше невольники. Короткая жизнь у них.
— Правду сказываешь, боярин, — откликнулись дружинники. — Коли бы их слезы в Итиль слить, вода бы из берегов вышла.
Въехали в узкую улочку, растянулись цепочкой. До караван-сарая, где обычно останавливались приезжие, оставалось совсем мало. Вдруг Сазон снова голос подал:
— А погляди-ка, князь Андрей, никак мурза Чаган к нам коня правит. Поди, помнишь, он у нас с переписчиками побывал.
Мурза скособочился с седла, закричал визгливо:
— Урус конязь, тебе и нойонам место в караван-сарае, а нукерам вели юрту за Сарай-городом ставить!
И, почесав оголенный под зеленым халатом толстый живот, ускакал.
Улочкой с торговыми лавками городецкий князь с боярами и гриднями, что сопровождали вьючных лошадей, въехали в распахнутые настежь ворота караван-сарая.
Двор был вымощен камнем, со всех сторон его охватывали двухъярусные строения, где внизу находились складские амбары, а наверху жилые каморы.
Пока гридни разгружали тюки, князь поднялся в свою камору, в которой все отдавало сыростью и прелью. Андрей присел на ковер по-татарски, скрестив ноги. Прикрыл глаза и как наяву снова увидел пыльные, грязные улочки Сарая. Сейчас бы в самый раз в бане попариться, да здесь у них, у неверных, какая баня?
Вошел Сазон, доложил, что пушнину разгрузили, внесли в амбар, а он, Сазон, успел разузнать, что на прошлой неделе хан с ближними мурзами и нойонами, с преданными нукерами удалился на летнюю стоянку, в степь, и когда вернется, никто не ведает. Скорее всего, по морозу. А еще разузнал Сазон, что ханша Цинь из Сарая никуда не выезжала, и если ей хан велит, то последует за ним в степное стойбище. Андрей нахмурился:
— А что, Сазон, ужели нам здесь до холодов быть?
Боярин руками развел:
— Отколь знать, княже, одному Богу ведомо.
— Ты, Сазон, разведай, — может, к ханше какие пути прознаешь.
Боярин удалился, а отрок внес таз с водой, подал князю рушник. Андрей умылся, снял с лица усталость, вытерся. Придвинув стоявший на ковре деревянный поднос с лепешкой и куском вареной конины, поел не торопясь, запил уже теплым квасом, поморщился:
— Эко пойло, не ядрено…
И задумался. Неужели попусту путь в Орду проделал? И в чем брата обвинять будет? Какой самый тяжелый грех за ним? Пожалуй, хан озлобится за то, что Дмитрий в Копорье и на Ладоге ордынский выход на себя взял…
Отрок поставил в углу зажженную плошку, по ковру, по полу разбросал войлочную попону, и городецкий князь улегся на покой…
Пробудили Андрея голоса. Это шумели торговые гости, ночевавшие в караван-сарае. Князь долго умывался, поел всухомятку лепешку с салом и луковицу, выбрался на улочку. Постоял, осмотрелся. Все, как и вчера: народ снует, арбы высокие, скрипучие, ослики и верблюды, рев и крики.