Заселившись в отель в Красной поляне, Татьяна поняла: затея с отпуском была идиотская. Они втроем – она, мини-бар и телевизор – уже давно не чувствовали себя настолько глупыми, бессмысленными и старыми вещами. Она решила обойти все заведения в округе и ознакомиться с местностью с позиции не клиента, но исследователя чужеродной среды, справедливо полагая, что раздражение от хромого сервиса и туристического лохотрона с завитушками должно было некоторым образом ее развлечь. Пять дней на это, потом день алкогольных возлияний, потом пару дней на откисание в обнимку с айпадом, ну а потом уже и чемодан обратно собирать. Планы на отпуск приобрели ясность, и Татьяне стало немного легче.
Салон похоронного короля ей рекомендовали как заведение высшей наценочной категории, максимально внимательное к клиентам. Она собиралась завестись с пол-оборота и разнести там все к чертям. Но тут этот приятный, хотя и, очевидно, простоватый массажист Никита сказал:
– Давайте я вас укрою, и начнем с лица.
– Мое лицо слишком дорого стоит, чтобы вы его трогали, – сказала Татьяна.
– Это понятно, – был ей ответ, – но у вас на переносице следы от ногтей. Так бывает, если сильные головные боли и нервное напряжение, от которого хочется плакать. С головной болью я попробую немного помочь, хотя массаж, конечно, целиком и полностью проблему не решит.
В этот момент принесли кофе. Татьяна была рада, потому что, если бы она не потянулась за чашкой, Никита бы увидел, что ей решительно нечего ему ответить.
Самостоятельно дистанцию он не сокращал, а вот Татьяне это давалось легко. Все следующие дни, приходя в восемь утра, она начинала ругать его на чем свет стоит. За пассивность, за то, что он десять лет встречался с девушкой и не женился («Зачем она вообще тебя терпела столько времени?!»), за отсутствие внятной цели по жизни («Какой смысл столько заниматься физкультурой и иметь такое тело, если ты им просто ходишь на работу?»), за веру в психосоматику («Если бы горло болело от невысказанных обид, конкретно у меня оно не болело бы никогда, потому что я всем высказываю все!»). Никита был решительно дезориентирован этой величественной голой женщиной, которая с чего-то взялась его поучать. От их разговоров послевкусие было тревожным: как будто в жизни стало больше пространства, больше свободного места, и пустота эта требовала заполнения.
Татьяна много говорила про дочерей.
Когда старшая, Ирина, была маленькой – ей было три или четыре, – она была очень эмоциональной: могла зарыдать по поводу и без. С ней было сложно, и Татьяна еле держала себя в руках. В очередной раз отходя после истерики дочери, она открыла книгу про дрессуру собак. Ее осенило: нужно давать понятные команды – и понятно объяснять свои ожидания. Она вышколила Иру, и та стала идеальным поводырем других людей и сторожем порядка – но теперь было сложно разобраться, что же она на самом деле за человек. Тем более что от матери она держалась подальше.
Татьяна учла этот неудачный опыт, поэтому средняя, Оля, воспитывалась мягче и привольнее – но и это не сделало ее ближе к матери, – повзрослев, она просто нашла себе мужа, который обеспечивал ее так, как когда-то ее обеспечивала Татьяна, и была такова.
Младшую, Машу, Татьяна уже и не трогала. Как она поняла по двум старшим, ее воспитательные техники давали результат прямо противоположный тому, который она хотела. Маша в итоге жила свободно и без контроля. И что? Татьяна ничего не знала и о ней. Что было у нее в голове? Вроде бы она грезила о чем-то абстрактном типа поступления в МГИМО и карьеры в международном маркетинге. «Какой международный маркетинг, – возмущалась Татьяна, – что это вообще за бред. Но когда я так говорю, она отвечает, что я абьюзер, потому что я повышаю голос».