– Я оставил газеты в своей комнате. Можно взять твои?
Мне следовало положить их на его стол, поскольку я знал, что он завтракает не один. Я отнес ему газеты и снова сел за машинку. Он просмотрел утреннюю почту, где были в основном рекламки и приглашения на участие в общественных слушаниях, открыл новости и с газетой в руках откинулся на спинку кресла. Это было правильно, поскольку какая-нибудь новость могла повлиять на нашу программу. Читает он медленно, и я вовсю бил по клавишам, чтобы успеть закончить к тому времени, когда он отложит газету. Было еще без десяти двенадцать, когда я вытащил из каретки последнюю страницу беседы с Роллинзом, сверил с оригиналом и только тогда посмотрел в сторону Вулфа.
Газеты он уже отодвинул и теперь с головой погрузился в «Прах красоты».
Это было серьезно. Могло оказаться даже критично. Я скрепил степлером отчеты, написал на папке «Липперт, Бафф и Асса» и положил их в нее, поднялся, поставил папку на полку в шкаф, вернулся к столу, убрал машинку и все остальное, повернулся к нему и объявил:
– Готов к действиям. Звонили Хансен и Бафф, хотели узнать, как у нас дела, а я посоветовал им не торопить события. Филип Янгер желает, чтобы вы устроили ему конференцию с ЛБА, и я сказал, что, возможно, позже. Лон Коэн хочет получить имя убийцы, желательно вместе с фотографией, к пяти часам. Это все. Готов выслушать инструкции.
Он закончил читать абзац… нет, конечно, строфу. Одним словом, что-то закончил и поднял глаза на меня поверх книги.
– Их нет, – заявил он.
– О-о! Может, завтра? На следующей неделе?
– Не знаю. Вечером мне пришла в голову одна мысль, но я не знаю.
Я посмотрел ему в лицо.
– Пробил ваш час, – с выражением произнес я. – Это самое паршивое дело, за какое вы брались. Прошло двадцать четыре часа. Почему оно еще не раскрыто? Ладно, вам хватает нервов сидеть и читать стишки, что само по себе нехорошо, но вы же еще говорите, чтобы и я делал что-то подобное… – Я встал. – Я увольняюсь.
– Я тебе не говорил читать стихи.
– Увольняюсь и еду смотреть бейсбол.
Он покачал головой:
– Ты не можешь уволиться, пока дело не закрыто, и не можешь поехать на бейсбол, потому что мне там с тобой не связаться, если ты понадобишься.
– Понадоблюсь для чего? Принести пива?
– Нет. – Он опустил книгу, сделал глубокий вдох и откинулся на спинку кресла. – Видимо, это неизбежно. Ты злишься, потому что не получил списка подвигов на сегодня. Ты, конечно же, проанализировал ситуацию, как и я. Отрадно видеть такое стремление к действию. Есть какие-нибудь предложения?
– Это не моя работа. Если бы в мои обязанности входило делать предложения, мой стол был бы там, а ваш тут.
– Тем не менее прошу. Пожалуйста, сядь, так чтобы я тебя видел, не задирая головы. Спасибо. На данный момент нет ничего, чего не сделала бы или не делала бы полиция. Они установили наблюдение, они изучают их прошлое, выясняют, нет ли у кого-то оружия, проверяют алиби, держат в напряжении, вызывают для дачи показаний… Хочешь соперничать с полицией?
– Сами прекрасно знаете, что нет. Я хочу, чтобы вы взялись за работу и выдали мне инструкции. Или вы их уже выдали Солу?
– Солу я дал одно небольшое задание, которым не хотел тебя занимать. Согласись, я прав: в данный момент мы ничего не можем предпринять, ни ты, ни я. Это вряд ли изменится раньше чем через неделю, пока не наступит крайний срок сдачи заданий. Мистеры Хансен и Бафф, О’Гарро и Асса, а также мистер Хири глубоко заблуждаются, полагая, будто преступник проявит себя до истечения этого времени. Напротив, намного вероятнее…
– Нам от этого никакой пользы. Вы не сможете так долго тянуть. Вас вышвырнут.
– Сомневаюсь. У меня есть информация для них. Как бы то ни было, я хотел сказать: намного вероятнее, что преступник проявит себя после, если ничего не случится, а я склонен думать, что случится. Нервы напряжены у всех, не только у преступника, и напряжение растет. Потому тебе и нельзя ехать на бейсбол, ты должен быть под рукой. А также отвечать на звонки. Звонки будут становиться настойчивее, отвечать нужно мягко, но твердо. Часть их я мог бы взять на себя, но лучше, если у меня будет возможность спокойно сосредоточиться и подумать. Разумеется, не следует говорить им, что я буду думать, возможно, дольше крайнего срока.
– Например, до Четвертого июля, – с горечью сказал я.
– Раньше или нет, не важно. – Он был само терпение. – Обычно я воспринимаю твои придирки как неизбежное зло. Иногда они бывают даже полезны, но в этот раз ожидание может затянуться, а я хочу, чтобы ты был свободен. Обещаю, Арчи…
Зазвонил телефон. Я снял трубку, и хорошо обученный женский голос сообщил мне, что мистер О’Гарро желает побеседовать с мистером Вулфом. В ЛБА явно возвращались к старым привычкам. Я ответил, что мистер Вулф занят, однако мистер О’Гарро может побеседовать с мистером Гудвином, если угодно. Она сказала, что ему нужен мистер Вулф, а я сказал, что, как ни жаль, мистер Вулф недоступен. Она попросила меня не вешать трубку и после короткой паузы вернулась с просьбой пригласить к телефону мистера Гудвина, и я сказал, что это я. Тут в трубке раздался мужской голос: