— В том, что вы говорите, много смысла, — сказал Исаак. — Не обещаю изменить свой подход, но буду иметь это в виду.
— Вы делаете это по просьбе своего друга епископа? — спросил Шальтиель.
— Нет, сеньор Шальтиель. То немногое, что я сделал, сделано ради Аструха де Местра, никого больше. Его Преосвященство гневается так же, как и вы, что я взбаламучиваю ту грязь, которую он хотел бы оставить на дне пруда.
— Я не гневаюсь, сеньор Исаак, — сказал Шальтиель. — Но меня огорчают ваши действия.
— Ваш гнев ощущается в воздухе, сеньор Шальтиель, — ответил Исаак. — Ее ощущает даже ваш ученик и трепещет при звуке ваших шагов в коридоре. Я ощущаю его как толстое одеяло, которое мешает вам дышать, и меня огорчает, что я являюсь причиной вашего гнева.
— Вы сами свободны от него, сеньор Исаак, раз упрекаете в нем других?
— Никоим образом. Гнев лежит, свернувшись кольцом в моей груди, постоянно. Обычно он спит, потом внезапно пробуждается, и тогда я становлюсь вдвойне слепым, потому что гнев подавляет другие мои чувства и разум. Я знаю его опасность и его запах, сеньор Шальтиель. Оставляю вам эти лекарства. Можете принимать их или нет, как хотите.
Врач повернулся и направился к двери.
— Осторожно, господин, притолока, — негромко сказал Юсуф. И высокий Исаак пригнулся, чтобы пройти под ней.
— Господин, гнев очень дурен? — спросил Юсуф, когда они вышли на улицу. — Я думал, в правом деле он благороден.
— Юсуф, ты сам мог видеть его опасность.
— То, что философ отказывается принимать лекарства?
— Нет, — что мой гнев на его упрямство заставил меня забыть, как низки двери в его доме. Если б не твое своевременное предупреждение, я бы сейчас страдал от того, что ударился головой. Только не говори об этом сеньоре, мальчик, — добавил он. — Не хочу ее беспокоить.
— Не скажу, господин.
— Исаак, ты почти ничего не ешь, — обеспокоенно сказала Юдифь. — Что случилось? Заболел?
— Нет, дорогая. Я совершенно здоров. Признаю, мой аппетит притупила жара, но больше ничто меня не мучит.
— Ты беспокоишься, — произнесла его жена.
— Я пребываю в превосходном здравии и расположении духа, — угрюмо ответил Исаак. — Или пребывал до последней минуты.
— Папа, ты беспокоишься? — спросила Мириам. — Почему?
— Я не беспокоюсь, дорогая, — резко ответил Исаак, — только вот ты слишком много прислушиваешься к чужим разговорам вместо того, чтобы заниматься своим делом.
Умолкшая Мириам принялась с огорченным видом крошить хлеб и бросать крошки птицам.
— Мириам, — сказала ее мать, — этот хлеб нужно есть самой, а не…
Их спас звон колокола. Юсуф поднялся со своего места на скамье и побежал открывать ворота. Вошла высокая женщина под густой вуалью и в темном платье.
— Можно мне поговорить с врачом? — спросила она и осталась стоять у ворот.
— Ракель, Мириам, — помогите Наоми убрать со стола, — сказала Юдифь, поднимаясь и давая понять, что обед окончен, хотя еда осталась нетронутой. — К вечеру нужно сделать еще многое, Наоми не сможет все успеть. Поживее!
Стол очень быстро был убран и перенесен в угол двора. Юдифь последовала за дочерьми на кухню, чтобы помочь в приготовлениях к субботе.
— Кто-нибудь заболел, сеньора? — спросил Исаак. — Сейчас соберу корзинку и…
— Нет, сеньор Исаак, никто не болен, — с беспокойством ответила женщина. — Я хотела поговорить с вами, вот и все.
— Тогда пойдемте к фонтану, поговорим. Выпьете чего-нибудь? День жаркий.
— Чашку воды, пожалуйста, сеньор Исаак. Ничего больше.
Юсуф поспешил принести холодной воды из фонтана.
— Спасибо, — негромко произнесла женщина и откинула вуаль, чтобы поднести чашу ко рту.
Тонкая, темная ткань, покрывавшая ее волосы, лицо и верхнюю часть платья, скрывала красивую женщину, широкоплечую, сильную, с темными глазами и румяным лицом. При виде ее лица Юсуф невольно сделал шаг назад.
Мальчик хорошо ее знал — гораздо лучше, чем она его. В дни бедности, когда он побирался на улицах Жироны, Юсуф не раз крал кусок-другой хлеба на кухне ее заведения.