Жуакин закрыл глаза ладонями и отвернулся от фрески, подумав, что будет легче, если не видеть лиц святых. Подошел к деревянному шкафу, спрятанному за гобеленом, и, достав из-под одежды напильник, стал отдирать замочные петли из мягкого железа. Когда они отошли, Жуакин с помощью напильника открыл дверь шкафа.
В маленьком шкафу находилось несколько алтарных сосудов, которыми редко пользовались. Жуакин взял потемневшую, побитую серебряную чашу, очень простую по форме — так он мне говорил, сам я ее не видел, — лежавшую за остальными сосудами, и сунул ее под одежду. Бросил напильник и повернулся к двери. Металл лязгнул о каменный пол. Я рассказываю вам так подробно из-за того, что, по его словам, произошло вслед за этим.
В пустой церкви громко зазвучал хор страдальческих голосов. «Остановись, — говорили они. — Остановись, Жуакин». Эти голоса, он был уверен, звучали не в его голове. Они шли от стен позади него; это были голоса его святых, взывавших к нему, говоривших, что он совершил невыразимое зло.
Жуакин распахнул дверь. И, выйдя из церкви, пустился бежать.
— Он рассказал вам все это? — спросил Беренгер.
— Да. Не за один раз и не именно такими словами, но я передаю вам то, что слышал от самого Жуакина.
Дон Видаль отпил немного вина и продолжал:
— Когда он пришел на место встречи, солнце уже поднялось высоко. Человек с этим голосом — Жуакин называл его так — ждал его там, с улыбкой на лице лежа на солнце в лощинке.
Жуакин полез под одежду и достал чашу. Сказал: «Вот она», — бросил ее ему и пошел дальше.
Тот человек крикнул, чтобы он подождал, сказал: «Это тебе», — и бросил Жуакину небольшой кожаный кошелек. Кошелек ударился о его спину и упал на землю.
— За риск. Когда продам чашу, поделим выручку.
— Не нужны мне ваши деньги, — ответил Жуакин. Оставил кошелек на земле и продолжил свой путь.
Настоятель умолк.
— Значит, чаша была похищена из Тауля, — сказал Беренгер.
— Он очень страдает из-за своего поступка, — сказал дон Видаль.
— Ему не следовало этого делать, — сказал епископ. — А уж раз сделал, нужно было вернуть чашу на место, не отдавать ее сообщнику. Больше он вам ничего не рассказывал?
— Сказал, что больше ничего не помнит. Возможно, сообщник ударил его по голове.
— Не исключено. Получали вы какие-нибудь интересные сообщения из Сан-Льоренте?
— Да. Настоятель монастыря написал, что у них пропал монах по имени брат Виталис, примерно сорока лет, среднего роста, с седыми волосами. Голубоглазый, круглолицый. Определенно не брат Жуакин.
— Определенно.
— Они боялись, что Виталиса убил молодой ризничий из Тауля, бежавший из деревни после похищения серебра из церкви. Рассудили, что человек, способный на такое святотатство, вполне мог убить проходившего монаха ради хлеба в его котомке.
— Жуакин.
— Они расследовали все обстоятельства и написали мне о том, что им говорили о Жуакине — что он похитил старую чашу из запертого шкафа в церкви, или, по крайней мере, что шкаф оказался взломан в тот день, когда молодой человек исчез. И это совпадает с его рассказом.
Погоню за Жуакином прервала внезапная перемена погоды, пошел проливной дождь со снегом. Преследователи поспешили домой; но Жуакин, кажется, перенял у лис и куниц не меньше, чем у отца Ксавьера. Он нашел каменистую нору, свернулся в ней клубком и уснул. Преследователи нашли его следы, которые вели к той норе. Что произошло потом, можно только догадываться, — добавил дон Видаль.
— Вы полагаете, что наш юный монах — вовсе не монах?
— Возможно, — ответил настоятель. — Но, как вам известно, в епархии Риполь, к примеру, в горах много маленьких монастырей. В большинстве из них приняли бы здорового, работоспособного молодого человека без особых расспросов. Краткость его пребывания с ними может объяснить его незнание и общую путаницу.
— Совершенно верно. Опросить всех было бы трудно.
— Я обнаружил еще кое-что, — заговорил настоятель. — Хотя, возможно, вы и не сочтете это свидетельством, но это вполне совпадает с тем, что я знаю о характере Жуакина. Этой зимой, как вы помните, было два сильных бурана, один перед Рождеством, другой — весной. Отец Ксавьер сказал настоятелю Сан-Льоренте, что даже мать прокляла Жуакина как праздного вора и глупого олуха, не стоящего ничьих молитв или слез. На стороне молодого человека были только он и пекарь. Они много молились о его безопасности в метель.
Пекарь утверждал, что у Жуакина не хватило бы ума похитить такую вещь. Он мог украсть лепешку, если бы она попалась ему на глаза и он был бы голоден, но на кражу чего-то из церкви был способен не больше, чем их кошка. Отец Ксавьер согласился, правда, он считал, что Жуакина удержали бы трепет и благоговение.