Король в шахматах? Одинаковые ходы?..
- Зачем ты это выбрал? – непонимающе спрашиваю я, сама пугаясь своего вопроса. Направление действий в корне не верно.
- Я ничего не выбирал, - Эдвард запрокидывает голову, поджимая губы, - все, что от меня зависело: кем я буду на доске. Казалось, что король все же важнее. Надо было остаться пешкой.
- Разве ты смог бы тогда защищать Джерри? – в этот раз гляжу на мальчика с болью. - Пешку ведь легко скинуть со счетов.
- Если бы все шло как надо, если бы не король, Джерома бы не было вообще, - мужчина тяжело вздыхает, поворачиваясь на бок. Одной рукой прижимает к себе сына, другой притягивает ещё ближе, насколько это возможно, меня.
- Я не хотел детей, - нахмурившись, признается он, поглаживая плечики малыша, - мафия и ребенок несовместимые понятия. Это дело рук Ирины. Она с самого начала навредила ему, позволив родиться у нас.
- Ты любишь его больше всех, Эдвард… никто бы не смог любить его так сильно.
- Ты смогла.
- Это не одно и то же, - нерешительно бормочу, робко глядя на мужчину.
- Ты права, не одно, - он наклоняет голову, целуя макушку ребенка, - но его место не здесь. И не рядом со мной, Белла. Я его только мучаю.
- Нет, - твердости в моем голосе можно позавидовать, - никто никого не мучает. Вы делаете друг друга счастливыми.
- Ему нужно было родиться в другой семье, - будто бы не слыша меня, продолжает Эдвард, - с такой матерью, как ты, и с отцом, вроде Джаспера. Только не телохранителем… администратором, уборщиком, рабочим – кем угодно из гражданских. И жить в безопасности.
- Без его папочки безопасность ничего не стоит, - отрицаю я, качнув головой. С некоторым опасением отрываю одну из рук от плеча моего похитителя, прикасаясь ею к его щеке. Медленно провожу пальцами вверх-вниз, - не смей ничего такого думать.
- Не думать? – Эдвард фыркает, но лежит так же неподвижно, как раньше. Не хочет прекращать прикосновения, - он живет столько, сколько живу я. А я не знаю, насколько меня хватит…
От неожиданности, услышав такое, останавливаюсь, замирая. Смотрю в малахиты словно впервые, пытаясь понять, о чем они.
- Что ты такое говоришь? – недовольно восклицаю я.
- Они все были правы: я могу убеждать себя в том, что спасу Джерома сколько угодно. Но признать правду все же стоит: пять лет, десять, максимум: пятнадцать. Но это, конечно, маловероятно.
Это правда он? Человек, так страшно любящий, так страшно защищающий, пытающийся спасти своего маленького ангела? Он рассуждает о его смерти, и о своей собственной, как о просмотре какого-то фильма с завораживающим сюжетом.
Либо я схожу с ума, либо Эдвард, переволновавшись за сына, говорит такие сшибающие с ног глупости.
- Тебе всего сорок четыре…
- Мне уже сорок четыре.
Прикрываю глаза, сглатывая поднимающееся изнутри негодование. Мужчина терпеливо ждет моей реакции, внимательно глядя прямо в глаза.
- Тебе действительно лучше поспать, - неодобрительно сообщаю я, прерывая этот разговор и разглаживая бронзовые волосы, спутавшиеся у его лба, - вы оба устали.
- Я устал… - подтверждает мужчина.
- Ну вот видишь, - киваю, подтягивая края второго одеяла к его плечам, - я была права.
- Но эту усталость сном не снимешь, - отрицает мой похититель, видимо продолжая свою прошлую фразу, - я вообще не знаю, чем её снимать.
- Я знаю, - натянуто усмехаюсь сама себе, не допуская возможности затянуть эту тему дальше. Обдумать все время найдется. И уж потом, в более спокойной, более располагающей обстановке мы поговорим.
Глажу скулы моего похитителя обеими руками, дожидаясь, пока он закроет глаза.
- Засыпай, - замечая, что делать подобное он явно не намерен, мягко прошу я.
- Флинн придет… - пробует упорствовать Каллен.
- Придет - я разбужу, - на этот раз улыбаюсь робко, но искренне, - обещаю.
Сдавшись после трехсекундного внимательного малахитового взгляда, Эдвард все же делает, что я прошу. Подобно Джерому, усмехнувшись, застывает на подушках, глубоко вздохнув.
Не перестаю прикасаться к нему, наблюдая за постепенно расслабляющимся лицом. Морщинки исчезают, кожа возвращается к более-менее нормальному цвету. И даже пальцы левой руки, перекочевавшей с ладоней на локти, держат уже не так крепко.
Начинаю думать, что он уснул, вслушиваясь в звенящую тишину детской, как опровергая предположения, бархатный голос прерывает молчание:
- Я хотел, чтобы он забыл, - тихо докладывает мужчина, взглянув на меня с раскаяньем, - я не думал, что все получится так… плохо.
- О чем ты? – с неожиданной даже для себя лаской интересуюсь я, пальцы прикасаются к его коже нежнее.
Малахиты светлеют. Настороженность и удрученность пропадают сами собой, испаряясь, как вода на жарком солнце.
- О матери.
- Он не забудет, - вздыхаю, качнув головой. Тема, заставившая моего мальчика так горько плакать, не должна больше звучать рядом с ним. Не должна в принципе подниматься, пока у него не найдутся силы пережить её.
- Забудет, - губы моего похитителя застывают в легкой улыбке, когда, немного меняя положение тела, он позволяет мне касаться не только своих скул, - ты ему поможешь. Как мне.
Эти слова становятся последними, что звучат в белой спальне.
Закрыв глаза, удобнее устроившись на подушке, Эдвард не издает больше ни звука. И только отпечаток улыбки с его недавно хмурого лица никуда не исчезает…
*
Грядущая ночь обещает быть спокойной. Под продленным Флинном действием лекарства, Джером спит на своей половине кровати, тихонько и размеренно дыша. Доктор подтвердил мои догадки о том, что мальчик ничем не болен. Впрочем, предупредил, что, если к утру температура поднимется, нужно снова ему позвонить.
Подобные слова успокоили Эдварда настолько, насколько это было возможно. По крайней мере, ему точно стало легче. Проведя весь вечер на кровати сына, он отлучился лишь сейчас, велев мне спать. Видимо, какие-то недоделанные дела дали о себе знать.
Я думала над его откровениями сегодня ещё тогда, когда мой похититель вместе с малышом резвились в царстве Морфея. Смотрела на окончательно расслабившееся лицо и умиротворенные выражение, на нем застывшее, и слова из недавнего разговора сами собой всплывали в памяти.
«Они все были правы: я могу убеждать себя в том, что спасу Джерома сколько угодно. Но признать правду все же стоит: пять лет, десять, максимум: пятнадцать. Но это, конечно, маловероятно» - кто они? Правы потому, что уверяли его в неминуемости смерти? При всем желании не могу поверить, что он согласился с ними. Конечно, после вчерашнего его самоконтроль дрогнул, но не настолько. Я отлично помню, как мой похититель боролся за жизнь после отравления, дабы не бросить сына одного. Он ни за что не допустит того, чтобы малыш был отдан на растерзание чужим кровожадным людям - из мафии или нет, значения не имеет. Джером всегда будет с нами. Со мной или с Эдвардом. С Джаспером, который сможет защитить его. Мой похититель не один и он прекрасно это знает. Тогда к чему же все эти слова?..
Другое дело «я не хотел детей». То есть он заранее планировал и знал, что наследника у него не будет. Не хотел или не мог в силу обстоятельств? Как бы там ни было, на эту тему рассуждать глупо. В чем – в чем, а в любви Калленов друг к другу я точно никогда не усомнюсь.
И, наконец, верхушка айсберга, с которой и начался весь разговор: «я ничего не выбирал. Надо было остаться пешкой». Король и пешка. Король – ведущая фигура, центр борьбы на шахматной доске. Но, в тоже время, крайне уязвимый кадр. Пешка гораздо слабее – и в плане ходов, и в плане того, что одолеть её куда проще – другие фигуры на защиту не бросаются. Но есть все же у этой маленькой фигурки одно преимущество: дойдя до края, она становится Королевой. А уж сильнее этого игрока стоит поискать…
Эдвард пытался сказать мне, что выбери он другую участь, достигнуть пика было бы труднее, но за власть не нужно было бы бороться? Или же то, что пешку быстро сбросят со счетов, а судя по его «устал» именно этого ему больше всего и хочется… хотелось бы, если бы не Джерри?