Мне кажется, Эдвард читает мои мысли. Остается.
Подходит к краю кровати, присаживаясь перед ним. Убирает с моего лица вымокшие от слез волосы, позволяя нашим глазам встретиться.
Малахиты добрые. Такие добрые и понимающие, такие сострадательные и виноватые, какими не были никогда в жизни. Сейчас кажется, что Барон из ночи – выдумка больного воображения. Никогда эти глаза не могли пугать, никогда не могли заставить усомниться в истинном лице их обладателя, никогда не делали больно. Случившееся – вымысел. Сон, не больше. Нет здесь Изумрудного наркобарона. Нет здесь Каллена, Босса Мафии. Здесь мой теплый Эдвард. Здесь мужчина, с которым я ничего не боюсь и с которым хочу провести если не остаток жизни, то большую её часть однозначно. И то, что я думала о нем, то, что воображала, кажется непростительным. Почти предательством.
- Scorpione (скорпион), – шепчу, пробежавшись пальцами по его щеке. Не могу удержаться.
Как и в самолете, мою руку тут же перехватывают. Легонько целуют.
- Упрямица Белла, - отзывается он, усмехнувшись, - легче?
- Да, спасибо.
- Не за что, - Эдвард придвигается немного ближе. Со щек пропадают остатки слез.
- Не нужно плакать, - недовольно просит он, пристально разглядывая мою слезинку на собственном пальце, - для этого нет причины.
- Есть…
- Боль скоро пройдет, Belle.
- Нет, я не об этом… - запнувшись, размышляю, стоит ли. Ещё утром я клялась себе, что в момент очередного откровения сумею вовремя остановиться. Приложу для этого все силы, чего бы мне не стоило. Но теперь, когда этот момент непосредственно наступил, я просто не вижу в этом смысла. Может быть, я мазохистка, может быть, схожу с ума, а может мне просто нравится лить слезы – не имею ни малейшего понятия, однако обрывать себя не хочу. Завтра мы вернемся… домой. И дома будет точно не до признаний.
- Ты сказал, что если мне понадобится… поговорить, ты будешь готов меня выслушать, - тщательно подбираю слова, но от полыхающих малахитов не отрываюсь, - а затем, когда я сказала, ты… то есть ты не… - делаю резкий и глубокий вдох, решая, что лучше говорить о болезненных темах быстрее, чем растягивать их надолго.
- Я тебе не нравлюсь?.. Ну, в смысле… совсем?..
Ну вот. Опять на те же грабли.
Эдвард поджимает губы. Взгляд наполняется серьезностью и скрытой грустью. Ему даже неприятно это слышать?
- Если ты скажешь мне «нет», я не буду пытаться это изменить, - обещаю, ненавидя повисшее в спальне молчание, - в любом случае я буду для Джерома самым близким другим и сделаю все, чтобы спасти его. Наши отношения никак не скажутся на нем.
Он этого боится? Что если откажет, я буду как Ирина? Потому не сказал прямым текстом вчера? Увертками, молчанием поэтому ответил?
- Тебе обязательно говорить об этом ночью?
- Значит «нет»? – черт, разочарование все же проскальзывает.
- Я не говорил «нет», - он морщится, резко выдыхая. Качает головой. - Белла, вчера вечером ты не сказала, что я тебе нравлюсь. Ты сказала, что меня любишь. Так?
- Да.
- А знаешь, что значит «любить»?
- Конечно, я ведь…
- Любить – это не «нравиться». Правда не нравиться, Белла. Это куда серьезнее. Все то, что случилось с Джеромом, все то, что было со мной, наглядно доказывает, подтверждает, укореняет – любовь оправдана только к детям. К своим детям.
- Ты думаешь, я сделаю то же, что и они?
- Я не могу этого знать, - он пожимает плечами, отчаянно на меня глядя, - и ты не можешь. В этом все дело.
Выдыхает. Берет трехсекундный перерыв.
- Белла, ты мне нравишься, - гладит мои пальцы, проводит по волосам во всю их длину, - если ты сомневаешься, что я тобой дорожу, это самый большой просчет, который ты допустила. И за вчерашнее…
Эдвард морщится, оглядывая мою ладонь с отпечатком слоника.
- Я прошу у тебя прощения. Я… вчера, когда ты ушла, я утром… Их нет больше. Все до единого в мусорном баке. Вещи, из-за которых я могу сделать больно тебе или Джерому, рядом находиться не должны.
- Ты выбросил?.. – улыбка сама собой расползается по лицу, а удивление, приятное, радостное удивление, выбрасывает из головы все негативные мысли.
- Да, я выбросил, - он кивает, будто сознаваясь в чем-то постыдном, - ты была права, без них тоже можно жить. Я научусь.
- Эдвард, - игнорирую жжение, сопровождающее это движение, игнорирую боль, которую оно вызывает. Обнимаю мужчину за шею, как можно ближе пододвинувшись к краю. Самый лучший аромат на свете заполняет легкие. Я дома. Я в порядке. Я счастлива. – Ты молодец, ты большой, большой молодец, ты ведь знаешь это, правда? Ты справишься, конечно справишься, мой хороший. Я не сомневаюсь.
Он немного расслабляется – то ли от моих слов, то ли от прикосновений. Намеревается ответно обнять, но, вспомнив про спину, убирает руку. Целует в щеку.
- Все самое плохое оправдывается любовью, - шепчет, спустя некоторое время, - я не хочу, чтобы это стало твоим или моим оправданием.
- Ты судишь неверно, - мягко осаждаю, утыкаясь носом в его шею, - правда, Эдвард. Любовь делает людей счастливыми. Это – высшая форма привязанности. Я просто… просто не могу больше ни без тебя, ни без Джерри жить. Я вас люблю.
Признаюсь в сокровенном. И теперь не страшно, ни капли.
- Нужно придумать для этого другое слово. «Любовь» не подходит.
- То есть, если я буду говорить другими словами, ты… не против?
- Белла, ты замечательная, - он ласково улыбается, с нежностью глядя мне в глаза, - ты столько всего сделала для нас… ты можешь говорить мне что угодно. И как угодно.
- Но «люблю» ты слышать не хочешь…
- Нет, - он вздыхает, - не хочу. Всего лишь не хочу.
- Ладно, - примирительно замечаю, окончательно успокаиваясь. Обида, горечь – все отпускает. - Мне достаточно знать что то, что ты сказал, правда. Знаешь, говорят: о любви вслух кричать не принято.
Мой оптимизм его смешит.
- Я рад, что ты не сомневаешься, - честно произносит мужчина, - я не думал, что натолкну тебя на такие глупые мысли вчерашним разговором.
- Ты все исправил…
- Да уж… - Эдвард смущенно опускает взгляд, усмехаясь сам себе, касается глазами деревянной спинки - думаю, уже можно надеть обратно твою ночнушку.
- Думаю, да.
Он поднимает с другой стороны кровати мою одежду и, похоже, только сейчас замечает на простынях красные пятна. Их немного, но среди материи белого цвета выделяются они вполне ярко.
- Что это? – недоумение так и сквозит в вопросе.
- Истонченные капилляры, - бормочу, нерешительно посмотрев туда же, - так бывает…
- У тебя шла кровь?
По-моему, мой ответ очевиден.
- Белла… - Эдвард выглядит потерянным, - это из-за меня? Когда началось?
- Не важно, уже все в порядке, - просительно протягиваю руку в его сторону, не желая ни вспоминать, ни думать о вчерашнем. Сегодня. Сегодня замечательный день. И если для нашего примирения, для объяснения нужно заново сжечь спину, я согласна. Хоть сто раз. По сравнению с тем, что было, эта боль ничего не значит.
- Ладно, утро вечера мудренее, - Каллен, мотнув головой (чувствую, мы ещё вернемся к этой теме), говорит будто сам с собой, занимая свое прежнее место возле меня, помогает тем же путем, что и прежде, надеть ночнушку, - засыпай.
- Я засну, - расслабленно улыбаюсь, закрывая глаза, - иди к Джерри. Он не должен спать один.
- Не должен, - медленно соглашается Эдвард. На мгновенье замолкает.
- Спокойной ночи, Belle, - желает, чмокнув меня, как когда-то папа, в лоб, - все хорошо.
Нечленораздельно бормочу свое согласие, удобнее устраиваясь на подушке. Мазь и вправду очень действенная. Тело уже не жжет так сильно, как раньше.
…Почти засыпаю. После ухода Эдварда слышу, как хлопает дверь, слышу его шаги по направлению к спальне… уже сдаюсь Морфею, как внезапно тот же хлопок, что и успокоил, убаюкивал, вытаскивает на поверхность из цветных сновидений.
- Ш-ш-ш, - замечая мое недоумение, ограничивающееся поворотами головы из стороны в сторону, шепчет Эдвард.
Тихонький скрип кровати. Чей-то вздох.