- Во что поверил?
- В то, что больше вас не увижу, - он морщится, отчего морщинки, число которых заметно увеличилось, ровными и глубокими бороздками расходятся по его лбу, - и это хуже любого наказания.
- Я знаю, Эдвард… - нежно бормочу, лаская его скулы, привстаю на локте, с искренним сожалением глядя на дорогое лицо, - но такого не случится. Никогда не случится, я обещаю.
Мужчина ничего не отвечает. Устало выдыхает, прикрывая глаза.
Да, я слишком много обещаю. Знаю.
- Ты по-прежнему хочешь говорить… о любви?
- Если ты сомневаешься, что я…
- Я не сомневаюсь. Я спрашиваю, - он крайне серьезен.
Даже так?..
- Конечно, хочу, - этот ответ единственно верный и единственно честный. Ничего другого я не хочу и не буду отвечать. Чуточку хмурюсь, но, надеюсь, он не воспринимает это как напускное ощущение и неуверенность в своих словах.
Люблю, разумеется. И хочу, чтобы он знал. Каждый день, каждый вечер, каждое утро… я не против говорить, я буду только рада. Но Эдвард ведь сказал, что для «я люблю тебя» в наших отношениях места нет. Его мнение изменилось?
- А если «tesoro»? Вместо вашего… «люблю», - он выглядит смущенным и хмурится сильнее, ожидая моей реакции.
- Ты и так il mio tesoro, Эдвард. И Джером тоже.
- Это слово сильнее, чем amore, к тому же, оно значит куда больше… - мужчина пытается убедить меня в своих словах, но с каждой секундой более вяло, словно бы пристыженный моим молчанием.
- Я и не спорю, - пожимаю плечами, усмехнувшись.
В ответ получаю серьезный взгляд.
- Ладно… какая и вправду разница? Amo (люблю). Договорились.
- Tesoro, - не соглашаюсь, принимая его слово и хитро улыбнувшись, - ты прав, оно лучше.
Северное сияние… я знаю только одни глаза на свете, в которых оно такое же красивое.
- Хорошо, - благодарно произносит Эдвард, улыбается. А затем повторяет ту фразу, о которой мы договорились. Бархатный баритон становится совсем мягким и очень, очень любящим. Какой бы неприязнью ни пользовалась у него «любовь».
Невероятно приятно слышать эти слова, когда знаю, что он в них вкладывает. Особенно, когда знаю. Прекрасно.
- Как ты нашел нас? – внезапно этот вопрос выходит на первый план. Взгляд касается дождя за окном, вспоминается холодный асфальт, а часы в углу передвигают стрелки на два часа ночи.
Эдвард недоверчиво смотрит на меня, будто бы решая, говорить или нет. Истязает пару секунд, но потом, видимо, решается.
- Я ехал к Рыбе.
- К Рыбе? – мои глаза распахиваются.
- Аро мертв, - он пожимает плечами, - Кай – единственный, кто остался на арене. Я бы задушил его собственными руками за вас, если бы выбрал другую дорогу для поездки к аэропорту. Это было… невероятно, правда. Я думал, что мне показалось – я ведь знаю эту машину, и никто, кроме Джаспера, никогда не использовал её… Но уехать, не проверив, было невыполнимой задачей. Потому я пытался вас догнать.
- Ты напугал нас, - вырывается у меня, и взгляд автоматически касается малыша.
- Я знаю… знал, - Эдвард виновато гладит мое предплечье, - и прошу прощения.
- Не надо, - хмурюсь, недовольная таким поворотом, - ты же знаешь, что мы давным-давно все простили.
- И все же, из-за меня вы не улетели.
- Ты лучше арабов, - уверяю я, прижавшись к нему всем телом, - и куда ценнее всего, что они могли нам предложить.
- И опаснее.
- С тобой не страшно, - отмахиваюсь от этого варианта, даже не задумываясь.
- Совсем?
- Совсем.
Каллен улыбается очень доброй, невероятно ласковой улыбкой.
- Я ведь правда никуда больше не поеду, viola.
- То есть, это не шутка?
- Мое чувство юмора повесилось под забором, - без тени смеха отзывается он, мигом сменяя улыбку на мрачность, - никаких шуток.
- Но Эдвард, это ведь… замечательная новость! - я, заставив его ослабить объятья, приподнимаюсь на простынях, целуя бледную кожу. С удовольствием замечаю, что он расслабляется. Что же, если так, я могу продолжать сколько нужно.
- Я знаю, это очередное не самое лучшее решение…
- Все твои решения лучшие, - не соглашаюсь я.
- А как же воспитание Джерри? – язвительно замечает мужчина, щурясь.
- Вам нужно было просто поговорить, - целую его нежнее, - вы ведь очень сильно друг друга любите.
Его благодарность понятна без слов. Она лучится из глаз, из ладоней, что обнимают меня, из тихого «спасибо», что слышу прямо возле уха.
День становится все лучше и лучше!
- Ладно, Belle, - свободной от объятий малыша рукой он укладывает меня рядом, прекращая поцелуй. Чмокает в макушку, - уже поздно, и маленьким девочкам давно пора спать.
- Ну, если папочка так говорит… - даже не пытаюсь подавить зевок, вздыхая, - то, конечно…
Он усмехается моей непосредственности, крепче прижимая к себе:
- Спокойной ночи, Белла.
- Спокойной, tesoro….
*
От ночной бури не осталось и следа. Всю ночь я слушала завывание ветра за толстыми стеклами, а теперь, когда буквально на пару минут закрыла глаза, кое-как пробравшись в сонное царство следом за Калленами, на улице самая настоящая весна. Во всех смыслах.
Солнце настолько яркое, что даже задернутые шторы не могут как следует скрыть его свет. Щебетание каких-то птичек тоже слышно вполне явно – вспоминается то утро, когда теплая погода впервые коснулась стен белого особняка. Оно было счастливым? Безоблачным было?
Мне кажется, да. И отчасти потому, что было первым.
Сейчас все куда сложнее, я знаю, куда опаснее. Нет ни замка, ни надежных людей, кроме Джаспера, рядом нет десятков медведеподобных телохранителей и новейшей системы безопасности, отслеживающей каждый посторонний шаг.
Но есть кое-что большее. Есть – сокровища. Мои любимые, неизмеримо дорогие сердцу сокровища. Их глаза отливают изумрудом, волосы – медью и золотом, а кожа – жемчужным сиянием.
Они невероятно красивы. Оба. Одинаково.
Улыбнувшись и погожему утру, и тому, что Эдвард с Джерри спят рядом со мной, поворачиваюсь на бок, потягиваясь под теплым одеялом.
Позы Каленнов поменялись с двух часов ночи весьма заметно. Теперь Джером лежит между нами, обеими ладошками обняв папу. Его личико спокойно, дыхание размеренное. Ни тени слез, ни тени испуга. Как быстро можно сделать его счастливым! Как быстро можно помочь ему стать маленьким мальчиком! Нужно всего лишь присутствие тех, кого он любит. Слишком сильно любит, чтобы от себя отпускать.
Эдвард спит спиной к двери. Надежно спрятав сына и отдав в его распоряжение всю свою правую руку, он, удобно устроившись на подушке, выглядит совершенно безмятежным.
Настолько, насколько я не могла даже представить. Все предыдущие пробуждения я встречала его хоть и немного, хоть и малость, но напряженное лицо. Бывало и нахмуренное, и грустное, и уставшее настолько, словно бы он и не спал вовсе.
Но теперь ничего этого нет. Оно обычно. Обычно, как у простого папы, просыпающего свои законные десять часов в воскресенье. Обычно, как у человека, прекрасно отдохнувшего вчера или получившего, наконец, то, к чему так долго стремился.
Все-таки обычность – великолепное понятие. Оно чудесно.
…Мы спим довольно тесно. Только дело не в узкой кровати, а в нашем желании. Из своего теперешнего места я чувствую аромат и Эдварда, и малыша. Я могу с легкостью коснуться их обоих так, чтобы не разбудить. Я могу их поцеловать…. Господи, ещё вчера это казалось не просто нереальной, а невообразимой возможностью! Как быстро все меняется… и как хорошо, когда меняется в лучшую сторону.
- Доброе утро, - едва слышно произношу, улыбаясь шире. Часы на стене демонстрируют, что уже половина одиннадцатого, но не думаю, что это играет ключевую роль. Я не буду их будить. Когда спят, мои мальчики очень красивые.
Я имею право такое говорить? Эдварду понравится моя интерпретация его «девочки»?..
…Не страшно узнать ответ. Ни капельки.