Эдвард ничего не говорит. Он по-прежнему молчит, и тишина по-прежнему режет слух тупым ножом. Но недолго. Через пять секунд, а то и меньше, все меняется.
По крайней мере, положение моего тела точно.
Мужчина больше не лежит на кровати, и его руки не накрывают мою спину.
Теперь мы сидим. На самом краю, обернувшись к зашторенному окну.
Он укачивает меня, как маленького ребенка, поудобнее перехватив и спрятав под все тем же одеялом.
Эдвард меня целует. Больше всего и чаще – в лоб, но со временем скулы и щеки тоже получают по поцелую. И гладит. Так нежно, так истинно любяще гладит…
Не произносит ни слова при этом.
Постепенно я понимаю, почему: ни одно утешение, ни одно ласковое прозвище, ни одно отрицание того, что я сказала, не будут настолько красноречивы сейчас. Касания и поцелуи куда значимее. Без слов зачастую удается понять куда больше. Теперь я точно знаю, что так и есть. И пусть кто-то посмеет поспорить.
- Ты очень хороший…
- Это ты хорошая, - воистину бархатный баритон вплетается в тишину, забирая все её негативные стороны и превращая во что-то теплое, безопасное и родное, - никогда не смей называть себя подобным словом. К тебе оно точно никогда не будет относиться.
Приглушенно всхлипнув, с полуулыбкой, сморгнув слезы, решаюсь посмотреть ему в глаза. Последний рубеж. Последнее подтверждение, что все происходит на самом деле, и он честен со мной.
…Вижу. Вижу так явно, как никогда прежде. А ещё нахожу там утешение и уверение в полной правдивости того, что «это слово» не мое.
Приятное тепло, ручейками растекаясь по всему телу, согревает не хуже одеял. Приникаю лицом к его шее. Наслаждаюсь моментом.
- Их было двое…
- Двое, - укладывая подбородок поверх моей макушки, эхом отзывается он. Кивает.
- Я пробыла там всего неделю, - то ли как оправдание, то ли как объяснение, смущенно шепчу я, - а потом, когда Виктория предложила… с ней, я сбежала. Ещё раз.
- Женщина?! – его резко прорвавшийся наружу гнев меня пугает. Вздрагиваю, против воли сжимаясь в комочек.
- Да… но я не была с ней, Эдвард… даже за тепло, я не была! – отчаянье, казалось бы, заснувшее, завладевает мыслями за миллисекунду. Я сама понимаю, как это отвратительно. И ни за что бы, никогда… неужели он не верит?
- Я знаю, все, все, тише, - Эдвард поспешно соглашается, ответно, что есть мочи, прижимая меня к себе. Догадывается, что испугал, - тише, это кончилось. Все кончилось. Я здесь.
Вот теперь без слов не обойтись.
Вот теперь мне нужно его слышать.
Господи, за плечами едва ли половина, а я уже чувствую себя усталой. Слезы тому причина или рыдания, а может то, что впереди ещё Джеймс…
- На этот раз район был другой… я боялась, что Карл меня найдет. Он обещал найти, - шумно выдыхаю, чудом удержав в плену пару слезинок, - теплее, конечно, не стало, но теперь было понятно, что греться можно не везде.
- Почему ты не вернулась домой? – внезапный вопрос Каллена выбивает из головы всю нить повествования. И самоконтроль так же разбивает на мелкие осколки. – Неужели родители тебя не искали?
Я понимаю, чему обязаны эти слова. К тому же, он недвусмысленно оглядывается на Джерома. Он – папа. И он бы искал. Он бы перевернул город, штат и даже всю страну, если бы потребовалось – за своего мальчика. Но не всем такое под силу. И не у всех есть подобное желание.
- Может и искали… - пожимаю плечами, поджимая губы, - а может и нет… я не знаю. Но даже если бы нашли – что бы я им сказала? Что сбежала из дома ради «Урсулы»?
- Откуда у тебя такая уверенность, что людей нельзя понять? – он нагибается к самому моему уху, но слова и так звучат слышно. Пальцы, ласкающие меня, делают это куда сильнее. – Не все твои поступки правильные, но ты же от них уже пострадала!
- Сама и виновата.
- Нет! – шипит он, стиснув зубы, дабы не сорваться на крик. Шумно выдыхает. Повторяет уже тише:
- Нет. Есть вещи, которые в принципе нельзя презирать. Твои родители поняли бы все, что случилось и приняли тебя обратно. Тебе нужно было вернуться.
- Не поняли бы…
- Белла, - натыкаясь на мои бесконечные отказы поверить, Эдвард говорит строже, - тебя не за что презирать, от тебя не за что отворачиваться и отвращение, которого ты так боишься, может появиться только у самого закоренелого ублюдка. То, что делали с тобой те твари, полностью на их совести. Не на твоей. И никогда не говори, что сама во всем этом виновата.
- Но виновата же! – не унимаюсь я, вздрогнув, - я сбежала, я пошла к Карлу, я поверила Джеймсу, согласилась на Маркуса и… отказала тебе! Я сама. И никто не принуждал.
Моя последняя фраза явно выбивает его из колеи. Дело в упоминании того, как мы встретились, или в том, что он не ожидал такого моего ответа – не знаю. Но легче не становится, запал не проходит.
- Ты говоришь, что не чувствуешь отвращения… что его нельзя чувствовать, - выпутываюсь из его рук, кое-как, впившись ногтями в бледные ладони, удерживая равновесие на его коленях, - но что ты знаешь о его причинах? Если продажа девственности за пятьдесят долларов и анальный секс три с половиной часа подряд не является поводом, то Джеймс… его… игры…
Воздух очень быстро кончается. Во многом тому причиной слезы – они текут, сметая на своем пути все, в том числе и нормальное дыхание.
Как никогда велико ощущение, что я сойду с ума. Прямо сейчас, прямо здесь. Просто от того, что расскажу. Просто потому, что позволю ему знать. Грош цена убеждениям, пока нет точной картины случившегося. Пока не знает…
Теперь будет. И теперь, наверняка, больше никогда об отвращении не заикнется – я буду видеть это в его глазах. Каждый. Божий. День.
- Я знаю все позы Камасутры, - всеми силами держась за шепот, пусть и громкий, пусть и хриплый, но пока шепот, признаюсь я, - во всех изданиях, во всех вариациях, целиком и полностью. Я позволяю ему себя резать. Где угодно и как угодно. Я никогда ему не отказываю, потому что однажды Джеймс едва не сбросил меня с восьмого этажа – и опять же, я не упиралась. А ещё… - чудовищных размеров комок подкатывает к горлу, когда мысль сказать подобное проносится в голове. Спешу, пока не стало слишком поздно. Спешу, пока остались хоть какие-то силы.
- Он пил мою кровь. Когда мы заключали договор о принадлежности… и я пила его. Четверть стакана.
…А вот и конец. Как и ожидалось, в принципе.
В быстром, испуганном и таком болезненном водовороте мысли ударяют в сознание, буквально вспарывая его. И все содержимое – все страхи, все воспоминания, все цветные картинки и слова, произнесенные под них – вырываются наружу.
Едва успев схватить ртом воздух, даже не пробую от них отбиваться. Налетая, как рой ос, набрасываясь, как разъяренная стая диких зверей, они, без сомнения, победят. И очень скоро.
Глупо было бы называть эти слезы – слезами, а эти рыданиями – рыданиями.
Глупо было бы утверждать, что прошлое – всего лишь прошлое и ничего не значит.
И, конечно, в корне неверно доверять тем, кто говорит, что нельзя испытать чувство сгорания заживо, не оказавшись в огне.
Можно, я подтверждаю.
Можно, я горю.
А утонуть? Захлебываться без воды можно?..
Ещё бы.
Ничего не ощущаю телом, ничего не вижу глазами. Тону. И в этот раз вытащить на поверхность никому не под силу – океан глубокий-глубокий, а скорость моего падения слишком большая…
И на это я согласилась сама, да?! И на это подписалась?!
Знай бы, что будет дальше, хотя бы на каплю, хотя бы чуть-чуть, не ставила бы себе геркулесовских планов подобное пережить и выплыть наружу.
Это просто невозможно. Даже для самых сильных.
Не было бы согласия. Ничего бы не было – оно того не стоит.
…С трудом понимаю, что происходит. В какой-то момент чувствую, что задыхаюсь, и тогда что-то сильное накрывает собой, вынуждая изогнуться дугой. Оно шепчет фразы, плохо разделимые на отдельные слова, и прижимает к лицу какую-то ткань. Держит крепко, будто бы я попытаюсь убежать.