- Твои? Джерома? Едва ли, мой хороший.
- Ожидаемое за действительное…
- Ты слышал про Инь и Ян? – перебиваю его, не желая выслушивать глупостей. Тем более каждый раз, когда он возражает, каждый раз, когда обращается к худшему исходу событий, на лице появляется настоящая мука. Вот чего я на самом деле не хочу видеть. И чему не позволю появиться.
- Назовешь меня Черной Половинкой? – безрадостно, с трудом подавив всхлип, интересуется Каллен.
- Черный – необязательно плохой цвет, а белый – необязательно хороший. Все зависит от того, кто им обладает.
- Как думаешь: двадцать пять лет стажа мафиози – достаточный срок, дабы назвать мой черный – плохим? – его голос совсем хриплый, слезы, то и дело сбегающие вниз, становятся все тяжелее. Но самое неприятное, что в тоне нет ни капли сомнений. Постепенно из отчаянного он превращается в ищущий наказания для своего обладателя. Точно знающий, что совершенный поступок оправдания не имеет, и требующий суровой демонстрации справедливости.
- А пять лет заботы о маленьком ангеле, защитить которого понадобилось в четыре раза больше сил, не уравновесят весы? Не сделают черный лучше?
- Чтобы к пяти с половиной уверить ангела в предательстве?.. Да, обязательно.
- Ты же знаешь, зачем все это сказал.
- Легче мне от этого не стало, - Эдвард собственноручно вытирает с лица все слезные дорожки, но очередная порция соленой влаги, словно бы смеясь и издеваясь, прокладывает новые. Не собирается его отпускать.
- А Джерому станет, - убеждено произношу я, убрав ту пару хитрых слезинок у скул, что он пропустил. - Папа спас ему жизнь. В который раз.
Сразу же после этой фразы, будто бы какая-то магия, какое-то колдовское заклинание в ней прозвучало, мужчина пристально на меня смотрит. Так внимательно, так испытующе… будто бы проверяет. Будто бы ищет что-то внутри. Малахиты сияют ярче любых алмазов. Их блеск – и от слез, и от благодарности, и от чего-то ещё, более значимого, более очевидного – адресован мне. Одной мне.
- Фиалка, - шепчет Эдвард, когда из ниоткуда взявшейся рукой, только-только вытиравшей слезы, толкает меня вперед. Не успеваю и глазом моргнуть, как оказываюсь на его коленях. Причем основной вес по расчету приходится именно на правую сторону.
Он дергается, но ни единого звука не издает. Лишь дышит чуть чаще и тяжелее, чем положено, но не так, как могло показаться прежде от подобного зрелища.
- Ты – мой белый, - бормочет он, привлекая меня к себе, - не бросай, пожалуйста…
- Ну что ты? – за миг теряю все те чувства, с которыми недавно с ним говорила, - думаешь, я убегу? Куда, родной? Дай мне встать.
Ему до смерти больно от касаний, я помню. От простых касаний даже пальцами, чуть-чуть поглаживая, а тут…
Но не дает. Держит крепко.
- Позже, хорошо? – дрожит куда сильнее, но очень старается не подавать виду, - позже, Белла…
- А нога?.. – почти отчаянно спрашиваю я.
- Больнее уже не будет, - чуточку оптимизма просачивается в хриплый голос, - тише, сокровище… за это точно не волнуйся.
Вот к чему в итоге мы пришли. Истерика переросла в решимость, пусть и слезную. Видимо, какую-то часть боли он-таки отпустил.
Я сижу, боясь не то что пошевелиться, но даже слишком глубоко вдохнуть. Сижу, хотя знаю, что это последнее, что я должна делать при его приступе. Но раз Эдвард так хочет, раз он так решил, что мне остается?.. Излишним сопротивлением сделаю лишь хуже. Больнее.
- Выслушай меня, - резко выдохнув, просит Каллен. Слишком быстро и слишком внезапно.
- Я всегда тебя слушаю, - неловко бормочу в ответ.
- Нет, - знакомые лучше собственных глаза страшно вспыхивают – отчаянье, безнадежность и странная решимость слились в них в единое целое, - это другое. Сейчас мне нужно только твое внимание. Больше я этого никогда не расскажу.
Длинные пальцы, не дожидаясь согласия, торопясь, обвивают обе мои ладони. Удерживают без видимых усилий – бывают моменты, когда сила у Эдварда становится по-настоящему дьявольской. Но что значит «больше никогда»? О чем эта история?..
- Х-хорошо… - синевато-лиловая вена на бледной шее, извещающая о гневе и ярости мужчины – высших его формах – пульсирует. К тому же, мне кажется, внутрь малахитов закрадывается багрово-красный оттенок. Так и пылает.
Что происходит?
- Мне бояться нечего… - будто сам с собой тихо рассуждает он над моим ухом, - обещания я все нарушил, на заветы плюнул, а границы и рамки дозволенного канули в лету ещё когда я в первый раз увидел тебя… верно, нечего…
Не решаюсь перебивать. Никогда не слышала такого звучания баритона. В нем почти нет слез – да и на лице их не осталось. Только вот выражение, что оно приобретает, вряд ли можно назвать «спокойным» или хотя бы близким к этой планке. На миг посещает мысль, будто он в бреду. Лихорадка, да. Или агония… скорее агония.
- В день моего шестнадцатилетия, когда я стоял перед гробом матери за пару минут до того, как его опустили в могилу, я пообещал себе, что детей у меня не будет. И вообще тех, кого можно потерять, не будет, - Эдвард даже не сбивается, не прерывается на вдохи – он знает, о чем говорит, вполне ясно, - решающую роль в этом сыграл Карлайл. Ни до, ни после его смерти называть этого человека отцом я не намерен.
- Вы что-то?..
Эдвард безмолвно и легонько проводит указательным пальцем по моим губам, призывая к тому, о чем просил – слушать. Четко ведь сказал, что ничего, кроме внимания, ему сегодня не нужно. Вопросы придется оставить на потом. Послушно замолкаю.
- Он с самого начала был мелкой сошкой, которая ничего, ровным счетом ничего из себя не представляла. Мальчик на побегушках. Ну не мальчик – в пятьдесят-то лет… - его губы искажает насмешливая, ядовитая улыбка, - но на побегушках. И жила бы эта серая, никому сто лет не нужная рыбка тихо и спокойно, как и предписывает акулий устав, но что-то внутри треснуло, переломилось, и рыбка взбунтовалась. Ей следовало за такое сразу переломить череп, но черт знает почему, Патриций дал непутевому шанс дышать дальше. Зря, конечно…
Эдвард прерывается, наверняка заметив кое-где проблеснувший во мне испуг. Не понимаю, что к чему, к тому же, не могу пошевелиться и спросить – дела хуже некуда. Да и его тон, даже если не брать в расчет слова, пугает. Железный, беспощадный и наплевательский. При всей ненависти к… Карл… Карлу? Карлайлу – вот, он ведь сам папа… можно ли так?..
- В следующий раз рыбка действовала аккуратнее, - я получаю по-настоящему нежный поцелуй в лоб, намекающий, что ни ко мне, ни к Джерри, отношение этого ледяного человека, который пару минут назад заливался слезами, а на придорожной траве вел себя и вовсе как мирской безжалостный повелитель, не изменилось. Мой Эдвард здесь. Просто внутри. Поглубже пока, чтобы успокоился. Чтобы ему стало легче.
Работает, мистер Каллен. Спасибо.
Уловив мой благодарный взгляд, мужчина прерывается ещё раз. Уголки губ, тонкой полоской сложенных в презрительной гримасе, вздрагивают.
Я была права, он тут. А если так, чего мне бояться?
- Чертову власть надо было как-то получить (сколько же можно чертить схемы на бумажках) – она ведь сама никогда бы не пошла в руки. А значит, что-то нужно сделать. Был бы Карлайл моложе, он наверняка бы занялся самим собой. Но так как старческий маразм уже вступил в силу, подавив сопротивление (а было ли оно?) мозга, идеи лучше, чем самому воспитать достойного наследника, у него не родилось.
- Тебя… - вырывается против воли. Поспешно поджимаю губы, морщась. Опять мешаю…
- Меня, - Эдвард кивает, делая вид, что не заметил. Медлит не больше одной двадцатой секунды, прежде чем начать говорить заново, свободной рукой поглаживая мои волосы – как Джерри… его тоже это успокаивает? - За родителей-то кто обычно платит?
Мне внезапно хочется к нему прикоснуться. Хочется чуть ли не до физической боли, чуть ли не до дрожи. Перед глазами, даже не прогоняемый от неожиданности, появляется образ маленького мальчика. Такого, как белокурое создание. Почти точное сходство – только волосы бронзовые, а пальцы – ещё пальчики – чуть длиннее. И этого малыша мне хочется прижать к себе. Крепко-крепко, чтобы знал, что я рядом и люблю его. Странно, да?.. Эдвард не давал мне повода. Он не плачет и даже не пытается скрыть, что плачет… он все так же раззадорен, все так же ровно и ясно говорит, все так же… но в груди почему-то ощутимо тяжелеет. С трудом убеждаю пальцы в его ладонях послушаться и не сжиматься. Не хочу снова прерывать – вряд ли история простая, судя уже даже по началу.