- Раз… - что-то переставляется с места на место. Удар, будто бы упало нечто деревянное на плитку, слышится мгновенье позже.
- Два… - Джерри ощущает, как кто-то обвивает его за талию, поднимая вверх. От испуга едва не раскрывает глаза, но поспешно зажмурившись, терпит.
- Три… - заветное слово звучит громко и победно, будто бы сорвана финишная лента или завершена какая-то важная миссия.
Дважды моргнув, мальчик возвращает себе способность видеть, интересуясь тем, что пытались скрыть. На миг любопытство заслоняет даже страх.
Но ненадолго…
Перед Джеромом, на небольшом постаменте – каменном, кажется – стоит какой-то непонятный черный ящик. Его наружные стенки блестят, будто бы налакированные, а внутренние выстланы чем-то мягким и гладким. Как простыни дома… шелковые?..
Однако, заглядевшись убранством неизвестного предмета, Джером упускает из виду, что он не пустой. Внутри, точно в той выемке, что создана овившимися вокруг деревянной основы тканями, что-то лежит… кто-то! Он тоже весь в черном. Только кожа белая… белая-белая, как снег.
Зачем ему этот незнакомец? Что он должен увидеть?..
- Посмотри вверх, - нашептывает голос, будто бы прочитав его мысли. Посмеивается.
И Джерри смотрит. Ровно секунды хватает, чтобы узнать лицо того самого «человека».
ПАПА!
Джером не понимает. Хмурится, пытаясь отстраниться, убежать, но крепкие, хоть и изящные руки не позволяют. Держат его крепко-крепко.
- Как тебе, любимый? – ласково интересуется женщина, кивнув на чуть-чуть приоткрытые губы мужчины. Только они не розовые, нет. Синие. Да и вся кожа – не чистый снег. Синеватый какой-то, блеклый…
Не доверяя до конца своим глазам, малыш протягивает руку, легонько, едва-едва прикоснувшись к плечу отца.
Спит. Даже не шевелится.
- А сильнее? – будто бы невзначай интересуется незнакомка.
Джером прикасается сильнее. Уже ощутимо, со всей своей возможной силой трясет папу за плечо. Уже бы проснулся! Играет так, отказывается, чтобы напугать его!
- Правда, нам лучше без него? – мягко спрашивает голос, наполняясь искренней радостью, едва ли не счастьем, - смотри, он будет спать… всегда, вечно будет спать… мы подождем тут ещё пару минут – полюбуемся на него – а потом закроем крышку и опустим гроб глубоко-глубоко под землю, чтобы он нас не достал! А? Тебе нравится, любимый?
Глаза малыша едва умещаются на лице. Не поверить словам женщины невозможно – она уже держит ту самую крышку – вот она, сейчас накроет папу!
Не медля ни секунды больше, Джерри, чудом вырвавшись из цепких пальцев, оказывается на груди отца. Что есть мочи трясет его, глотая обжигающе-горячие слезы. Рубашка, шея, щеки, волосы… ему должно быть уже больно! Он должен проснуться, должен!..
Но малахитов как не было, так и нет.
Он не двигается.
Поздно…
- ПАПА! ПАПА! ПАПА!.. – он кричит так громко, как только может. Он зовет, в надежде услышать в ответ хоть что-нибудь. Больше всего на свете мечтает увидеть любимые глаза. Он так соскучился! Он так любит! Не надо спать, не надо! Не надо уходить! Нет! Он будет хорошим. Он будет очень-очень хорошим мальчиком, он будет слушаться, он не будет убегать! Он не будет плакать – не будет, честно… только не бросай… только не бросай, папа!
Соленые слезы душат, мешая говорить. Но малыш не замолкает. Не замолкает, потому что с каждой секундой крышка все ближе, Она хочет его забрать, Она хочет спрятать его, увести… а он должен остаться! Папа должен остаться с ним, с Джеромом!
- Люблю… люблю, люблю! – стонет мальчик, сжимая пальцами ворот рубашки отца – не пустит. Не даст закрыть!
- Сыночек…
Она? Опять Она?! НЕТ!
- Папа… мой… папа – мой! – сквозь рыдания, громко, испугано вскрикивает он, - мой… хочу… мой!
Знает, что остановить женщину не получится – она слишком сильная – но не замолкает. Потерять его будет больнее всего того, что Она ещё может сделать. Тогда… пусть забирает его! Его, Джерома! Только не папочку!..
- Твой, - постепенно из ненавистного тембра образуется совсем другой. Смутно знакомый, - ну конечно же твой, мой маленький. Посмотри, я же здесь!
Папа?..
Широко распахнув глаза, Джером вздрагивает, вздергивая голову. Ищет малахиты… ищет… но вокруг уже ничего нет. Ни ящика, ни крышки, ни Её. Пусто. Пусто и темно. А ещё жарко - вместо холода появляется жар.
- Папа… - жалобно стонет мальчик, жмурясь, - папа – мой…
Наверняка опоздал. Наверняка Она отбросила его и сделала то, что хотела. Это и есть «под землей»? Здесь так темно?..
- Я тут, - подтверждает дорогой сердцу голос, звуча где-то совсем рядом, - и я тебя люблю. Я очень сильно тебя люблю, Джером.
Не поверив своему счастью – такому, казалось бы, невероятному – мальчик, шумно сглотнув, все же решается проверить. Немного, самую малость, отстраняется. И о чудо – темнота светлеет. Ещё назад – да это и не темнота вовсе, а покрывало! Если в него слишком глубоко зарыться, то темно, да… а ещё?..
Папа! Папа, самый настоящий! Он сидит на кровати, а не лежит в каком-то ящике, он смотрит на него. Внимательно, встревожено смотрит… малахиты блестят. И в них, внутри, отражается Джерри.
- Не спать, - опомнившись, быстро-быстро, отчаянно шепчет малыш, - не спать, нет, папа! Не спать!
- Хорошо, - мужчина сразу же соглашается, просительно протягивая к нему руки, - мы не будем спать, пока ты не захочешь.
- Не спать, - продолжает бормотать Джерри, но с огромным, непередаваемым удовольствием, с облегчением, неподвластным ни описанию, ничему либо другому, принимает просьбу отца. Забирается к нему на колени, прижимаясь к теплой-теплой, широкой груди. Прячется от всего страшного, уткнувшись в неё носом. Вот теперь и не жарко и не холодно. Хорошо. Тепло!..
- Это просто сон, сыночек. Просто плохой сон, - утешает малыша Эдвард, поглаживая светлые волосы и ничуть не меньше сына наслаждаясь близостью такого родного, такого любимого маленького тела. Последние двадцать четыре часа были не иначе, как ядом. Страшным, разъедающим и плоть, и душу ядом. Но лекарство есть – вот оно, совсем рядом, плачет и дрожит, требуя отказаться от сна. Какой же маленький…
- Ты хороший, - крохотные пальчики – мокрые от слез, которые, видимо, пытались поспешно вытереть – гладят его щеку. Все его лицо гладят. - Я тоже буду… не буду… уходить… только ты тоже… ты тоже, папа… не уходи!
Несмотря на то, что эти слова служат спусковым курком для боли, тут же вонзающейся в самое сердце и от вида, и от тона Джерри, и от его слов, которые тот так умоляюще произносит, Эдвард улыбается: его сын вернулся! Он снова хочет его видеть, снова хочет обнимать его! Он просит быть рядом и не оставлять – ну не лучшая, не замечательнейшая ли это просьба из в принципе возможных?
- Ну конечно, мое сокровище, - не оттягивая согласие, шепчет мужчина, - я здесь, я люблю тебя… и от тебя я никогда никуда не уйду. Никто меня не заставит.
- Она… плохая… Она хотела под землю… что бы ты спал… плохая! – Джером громко всхлипывает, крепче держась за папочку, чтобы ненароком не отпустить, не потерять снова.
Вот почему все это происходит – Ирина опять ему снилась.
- Она ушла, - не дожидаясь продолжения стенаний, уверяет Эдвард, - ушла и больше никогда не вернется – ни ко мне, ни к тебе. Она пропала и уж точно не сможет нам навредить. А я тебя никому не отдам и никому не оставлю. Я тебя люблю, сыночек, сильнее всех на свете. И те слова… я прошу у тебя прощения, мой маленький. Если бы ты знал, как сильно мне не хотелось их говорить!
Мужчина произносит все так, как есть, полагаясь на то, что искренность, как и говорила Белла, лучше любой подготовленной речи. Засыпая сегодня, сжав её руку и глядя на белокурое создание напротив, которое столько времени только и делало, что плакало и пыталась сбежать – из-за него, от него – решил во что-то бы то ни стало поговорить с Джерри с утра. И быть откровенным. По-настоящему, как со взрослым. Ничего в его жизни нет дороже этого мальчика.