- Ты?
Да.
- Его любимый малыш? – что Каллен мог сказать про сына, чтобы тот решился на побег из дому? Что вообще он мог сказать конкретно про него? Мне казалось, Эдвард сообщает лишь об окружающих людях. За все те недели, что я здесь, он ни разу не затронул обвинением Джерома. Он в принципе так не делает.
Размышляя, не сразу улавливаю лихорадочное отрицание Джерри мною сказанного. Нижняя губа ребенка выпячивается вперед с каждым новым движением.
О чем он? Последний мой вопрос был…
- Нелюбимый? – мой голос разом становится тише.
Он считает?..
Да.
- Джером! – восклицаю я, нагибаясь, дабы все же встретиться с его взглядом – Даже не думай так! Папа очень сильно тебя любит!
Нет.
Его немые ответы, подкрепленные краснеющими глазами, из которых вот-вот польются слезы, сводят меня с ума.
Неужели мальчик успел уверить себя в том, что отцу совершенно не нужен? Неужели именно этому обязан его побег? Они с Эдвардом даже воображают глупости в одно время. Нет сомнений, что их духовная связь крепче некуда.
- Он никогда бы не сказал тебе такого, милый, - убеждаю, очерчивая одним из пальцев контур личика малыша. – Ты просто не так понял.
Джером зажмуривается, быстро-быстро кивая. Пытаясь сказать, что ошибиться не мог.
- Когда? – сдаюсь, усаживая мальчика на свои колени, - когда он сказал такое?
Поджав губы, тот указывает на дверь, а затем на меня.
Видя непонимание, повторяет свои жесты снова.
- Мне уйти?
Испуганно распахнувшиеся малахиты отметают такой вариант к чертям. Ладошки мальчика крепко сжимают мои пальцы.
Джерри ещё раз совершает странные манипуляции, полный желания объяснить мне.
- Когда я ушла? – предпринимаю вторую попытку. На этот раз удачную.
Мальчик кивает.
- В ту ночь папа ничего не… - начинаю говорить, но память активизируется, включая для меня напоминание о том дне. Когда я покинула малыша, Эдвард ждал в коридоре. С виски…
Что он сказал тогда? Я помню, что что-то плохое. Не только про меня. Я ещё боялась, что Джером услышит…
«- Почему дьявол такой живучий! Он же неистребим! Закопай я тебя, застрели, выбрось в болото – все равно не сдохнешь! Все равно будешь отравлять мне жизнь!»
- Ты пришла за мной. Вы все пришли за мной… - когда понимаю, что произнесла вслух следующие слова, становится слишком поздно.
Джером, часто дыша, резко опускает голову. Будто его ударили.
Вот.
Вот оно.
Мой малыш услышал последнюю фразу. Он заострил на ней внимание и, выходит, именно поэтому… поэтому сбежал.
Джером думал, что эти слова адресованы ему. Что он отравляет Эдварду жизнь.
Господи…
- Мой маленький, - обвиваю Джерома всем телом, прижимаясь к нему как можно крепче, - мой любимый, мой нежный, мой хороший мальчик, это неправда. Папа говорил не о тебе. Поверь мне, я знаю, насколько ты ему дорог. Насколько ты нам обоим дорог…
Мальчик тихонько всхлипывает, неуверенно заглядывая мне в глаза.
- Мой ангелочек, - нежно улыбаюсь, вселяя ему уверенность в своей искренности поцелуем - не сомневайся!
Наверное, я бы сказала Джерому это, даже если бы Каллен не был образцовым отцом. Но от того, что все, что я говорю – чистая правда, становится непомерно радостно.
Ложь никогда не была у меня в почете. И не будет…
Остаток дня мы с Джеромом проводим за прочтением одной из книг, дозволенной Эдвардом. Не сказать, чтобы она подходила к возрасту моего мальчика, но из всего предоставленного списка именно это произведение ему интереснее всего слушать.
Он сам выбирает.
Марлена приносит ужин, вынуждая нас оторваться и поесть. Почему-то сегодня кулинарное мастерство миссис Браун оценить я не в состоянии. Все кажется безвкусным и неаппетитным.
С трудом уговариваю Джерри съесть пару ложек каши и три кусочка мяса. Ему тоже не нравится.
Абсолютно.
Часы показывают полдесятого, когда укладываю малыша в постель, заботливо накрывая одеялом.
Усталые малахиты борются с тем, чтобы закрыться, стремясь видеть меня. Словно мы впервые встретились спустя месяцы, если не годы.
- Засыпай, - чмокаю ребенка в макушку, - я схожу в душ и приду к тебе.
Успокоенный моими словами, Джерри, наконец, закрывает глазки. Почти сразу же он засыпает, о чем свидетельствует тихое сопение.
Нежно взглянув на маленького ангела, бреду к ванной.
Мне тоже хочется спать. День выдался тяжелым благодаря насыщенному эмоциями разговору.
Благо, теперь открылась правда.
Теперь о мотивах побега мне все известно. Об этом стоит поговорить с Эдвардом, когда он вернется.
Завтра ведь, так?
Четыре дня.
Сроки не сдвинулись?..
Мои мысли прерывает короткий и быстрый стук в дверь.
Нахмурившись, боясь разбудить Джерома, подхожу вплотную к деревянной заставе.
- Да?
Неужели Марлена? Так поздно?
Дверь раскрывается, впуская на порог детской Джаспера. Его лицо с холодными белобрысыми волосами ярко контрастирует с черным костюмом телохранителя. По всему лицу мужчины собрались заметные морщинки. Они разом делают его старше на добрый десяток лет.
- Изабелла, - он прочищает горло, морщась при этом, - собирайтесь. Нам нужно ехать.
Мои глаза сами собой распахиваются.
Сонливость пропадает, едва вижу за спиной начальника охраны два смоляных плаща. Высоких - под самый потолок. Широких – на величину дверного проема.
Почему-то кажется, что я уже сплю: Джаспер, взявшийся из неоткуда, странные слова, что он говорит, пришедшие с ним люди, которые, судя по всему, намерены остаться в детской вместо меня…
Все это лишь усиливает впечатление и заставляет липкий страх ползти по пищеводу.
- Куда ехать? – недоуменно спрашиваю я
- В квартиру мистера Каллена, Белла. Как можно скорее, – его голос быстрый и четкий, местами – дрожащий. Видеть такое в человеке, который с легкостью контролирует чужие эмоции, по-настоящему жутко.
А уж от взгляда, коим Хейл обводит меня после сказанного, внутри что-то обрывается. От ужаса.
Что случилось?..
От третьего лица
Он слишком много говорит. Чересчур много.
Два десятилетия сдержанного молчания канули в лету за каких-то полтора месяца
Она знает гораздо больше, чем должна знать. Чем кто бы то ни было должен знать.
Это ошибка - раскрывать перед ней карты. Он поплатится за это. Снова.
Доверие и женщины – вещь не совместимая. Пусть в некоторых ситуациях и хочется считать иначе.
Именно в них приобретаешь печальный опыт и окончательно убеждаешься, что мусульмане были правы, не считая существо, отличное от мужского пола, полноправным человеком.
Их, видимо, жизнь научила раньше, чем остальные народы.
Чем его.
Подумать только, что она делает! Словами, прикосновениями, взглядами…
Она рушит. Рушит все стены, которые он на протяжении своей сознательной жизни без устали воздвигал. Сколько сил, сколько терпения и крови потрачено. Сколько боли и страха, смерти и ужаса замуровано внутри камней.
Резонный вопрос: зачем делает это?
Неужели недостаточно, что он позволил ей проводить неограниченное количество времени с Джеромом? Закрыл глаза на крепнущую привязанность сына к новой смотрительнице, стараясь успокоить себя тем, что когда-то эта связь обязательно пригодится. В экстренной ситуации.
И вот, имея все дозволенное – Джерри, кров над головой, постоянное питание, наконец, - она желает ещё чего-то?
Пробивается в высшей степени абсурдная мысль: неужто его самого?..
Нет. Лжет.
Лжет и точка.
В каждом вздохе ложь, в каждом пожелании «доброй ночи».
Даже в последнем напутствии об осторожности.
Не ждет ведь его возвращения.
Совсем не желает снова видеть…
Делает вид. Если и не из-за денег или чего-то в этом роде, то просто потому, что скучно. Хочется развести костер на давно потухшем пепелище, чтобы наслаждаться сгорающим на нем заживо – им сгорающим - снова и снова. Такова в принципе женская сущность – наслаждаться чужой болью.