Пора было и мне возвращаться, но отель, как конечная точка маршрута меня не радовала. Я прислал фотографию пирса Лене и предложил выпить вина у ночного моря. Она прочла сообщение, но ничего не ответила.
Глава 9.
После жаркого дня голова раскалывалась, к боли невозможно было привыкнуть. К вечеру пространство захватила духота и стало невыносимо, мозги разбухали и давили на череп, пытаясь его расколоть и вырваться наружу. Не такая уж и плохая смерть, только долго ждать. Я прислонился головой к стене, чтобы снять боль прохладой, но это не помогало, я понял, что в очередной раз не смогу нормально заснуть. А подо мной спал Давид. Как же я хотел лечь под его гроб, спрятаться под ним и в его прохладе. Заснуть, только бы заснуть.
Я лёг на пол, на то место, где по-моему мнению находился гроб. Я рассчитывал оказаться прямо над ним. По спине растеклась долгожданная прохлада и я расслабился. Странно, но я чувствовал сходство с моим мёртвым соседом. Моим единственным отличием от холодного и безмятежного Давида являлось движимое тело, что приносило только проблемы, в остальном я ничем от трупа не отличался. Я сложил руки на груди, глаза потяжелели, дыхание замедлилось – единство с мертвецом меня убаюкивало. Вокруг нарастала темнота, белый потолок отдалялся, превращаясь в маленькую точку, наконец тьма обволокла и её, мои глаза закрылись и я забыл о головной боли. Внизу тяжёлый стул проехался по полу, разорвав моё расслабление скрежетом. Я вскочил, словно кошмар вырвал меня из глубокого сна. В доме, кроме Давида, находились только я и Дариме. Она не могла покинуть свой пост, но что за звук потревожил меня? Возможно, я успел заснуть и услышал только часть, только скрежет, а грохот от падения женщины я проспал. Я не знал, я мог только догадываться, что заставило Дариме пододвинуть стул. Мне пришлось спуститься и проверить, всё ли с ней в порядке.
Дариме, как обычно, сидела у гроба и с ней всё было в порядке. В порядке, насколько это возможно в её положении. Она вся как-то уменьшилась, ссохлась, плечи опустились ещё ниже, а голова повисла, словно женщина спала. Я объяснил своё присутствие, спросив меняли ли её сегодня.
Дариме отрицательно покачала головой. Она показалась мне тенью. Кожа, неделю назад смуглая и крепкая, теперь приобрела болезненную бледность с сероватым оттенком, скулы проступили резче, подчёркивая впалые щёки, а губы стали тонкими, почти невидимыми.
Я должен был остаться. Я придвинул стул к ней и предложил ей пойти отдохнуть. Она положила свою руку на мою и коротко сжала, она не собиралась уходить.
– Когда похороны?
– Послезавтра.
Слова прозвучали на выдохе, с особенным сожалением. Она хотела подольше побыть со своим сыном, хотя он уже не мог оценить её любви. Но что она могла сделать? Только быть с ним до самого конца.
– Я не знаю утешит ли это вас. Но мы ведь, по сути, все мертвы. Есть ли большая разница между мной и им? Может Давид наконец-то заснул и это, наоборот, хорошо для него. – Я пытался сказать, что скорбеть не надо, но открыв рот из моей памяти исчезли христианские фразы, говорящие о бессмертии души, в существовании которой, впрочем, я сомневался.
Дариме, впервые за всё время, повернула голову. Её тяжёлые и уставшие глаза встретились с моими. Веки её отяжелели, а под глазами пролегали тёмные круги, морщины прорезались глубокими шрамами, я знал, что они остануться с ней на всю жизнь и никакой сон ей уже не поможет.
– Что ты несёшь, мальчик? – её голос звучал глухо и отстранённо, в чём-то даже безразлично. – У тебя, в отличие от моего сына, есть возможность. Возможность ещё что-то сделать, что-то изменить. Понимаешь? Может, ты этого и не хочешь, может, тебе всё равно, но она у тебя хотя бы есть.
Я отвёл взгляд, осознав, какую глупость сказал человеку в горе.
– А у него больше нет ничего, – продолжила она, смотря в пустоту. – Даже если бы он захотел… Каждый его выбор, каждый шаг, каждая ошибка. Всё это закончено. А ты… Ты стоишь здесь. Ты можешь встать завтра утром. А он, мой милый мальчик, он не может больше ничего. Ничего.
Она наклонилась над гробом и гладила стекло, непрерывно бормоча, тише и тише: “ничего, больше ничего, мой мальчик, ничего не может, ничего”. Голос и рука её дрожали от слёз, она не пыталась их сдержать или спрятать. мои глаза затянулись плёнкой, я протянул к ним пальцы и нашёл их мокрыми. Не помню, когда я плакал в последний раз. Мою грудь давила жалость к несчастной матери, которая послезавтра похоронит сына и вернётся к привычному потоку жизни. Навсегда надломленная и изменённая, но живая.