У Пульхерии их не было, душою она кроткая, не выскочка, люди её любят, аки агнца. Да и мухи она не обидела. Наоборот, о благе пеклась. И с первого взгляда народу нравилась. Вот бывают такие дамы – сорока лет, пышногрудые! Что плохого в стряпухе, пишущей музыку? Что плохого в швее, разбирающейся в авиамоторах? Что не так в кухарке, любящей театр? Хочу, хочу быть стряпухой, швеёй и кухаркой! Чтобы любимому угодить. Чтобы в доме чисто, в погребе полно припасов: грибов маринованных, ягод засахаренных, яблок моченых, огурцов солёных. И никакая хворь не возьмёт! Никакая дурь не привяжется! Ни грипп, ни простуда, ни чахотка.
Пульхерия много раздумывала над спасением человечества. И поняла: земля не Титаник, а анти-Титаник. И что мы никогда не потонем в этих глубоких, космических водах неба. Звёзды, что яблоки осыпаются в ладони.
Есть мир и антимир.
Есть утопия и антиутопия.
И всё-всё правда!
Далее чистим сердце! Это очень сложный механизм. В нём раны-обиды, ранки не зажившей любви, руны, священные камни имён, плахи, гильотины своих чувств. Но обиды – это словно гниющее мясо по краям, по ободкам. Когда говорят – у неё (у него) больное сердце, это значит, гниёт там обида на обиде, целые пирамидки обид. Да, простите, простите вы всех! И очиститесь от обид. А вот и рецепт. Записывайте:
На заре на ясной! На горизонте на чистом! Выйди в поле, встань лицом ко красной полоске, к горе, к высокому холму, к кургану, там, там в его глубинах люди схоронены. Плесни им на помин стопку вина. Да скажи, сойдите обиды мои в землю, в поры, в норы, в суглинок, в пески. Очистись, сердце моё! Пульхерия тоже когда-то болела, беды да напасти душили её. Ан нет, очистилась, отмылась, теперь, как новёхонькая стала! Новее нет! Душой кроткая, сердцем ласковая! Словно лаковая стала. Люби её, Феликс! Люби! Возродись снова!
И снова, снова приснись! А ты что, небось, женат, дурачок? Разведись! Что-о? Только вчера женился? Всё равно беги в ЗАГС и паспорт захвати! Куда тебе в мужья идти, ты же, блин, поэт… Ну, конечно, без них нельзя, без алмазов Чехова, без грозы Тютчева, без веры Фета.
Так думала Пульхерия. Это её мысли. Но поэт и свадьба – дело полярное. Поэт должен влюбляться, пить, таскаться по женским постелям, гулять, быть несчастным, не воспринятым, страдающим. Женатый поэт, как кенар, которому в клетку подсадили самочку. И перестал он петь! Всё связки порваны! А уж эта проза поэта – корявая, что сучки деревьев, колючая, что терновник. Бр-р! Но поэты бывают разные, да и корни, сучки и ветки тоже. Но ты, ты, Феликс, зачем тебе обручальное кольцо?
И снова, снова этот сон.
Сон-наваждение…Тут разве только настойка из мухомора поможет…
Теперь записываем ещё один рецепт! Острожно, осторожно. Мухомор надо настаивать на спирте. Пить по капле малой…натощак.
И очистилась Пульхерия от бед, грёз, предательств, оговоров, ненависти, ненастий, войн, ссор.
Осталось в ней небо. Одно небо величайшее! То-то светится! То-то поёт! Для нас! для вас! Для всех слышащих! Видящих! Смотрящих. Зреющих! А их многое множество! Тысячи. Миллионы. И лишь одна жалкая кучка не воспринимающих в стороне жмётся, обжимается. Но и она скоро растворится за горизонтом. Только её и видели.
ЛУЧ ЧЕТВЁРТЫЙ
Никогда не считала себя гением. Слово-то какое. Страшно говорить его. А кто слышал из моих уст это слово про меня саму? Да никто и никогда.
И не была замечена в создании аватарок под чужим ником. А уж о себе самой писать, что я – гений, совсем глупо и неправда. Тогда чистим мозг! Чистим всем, кто оклеветал!
Для этого потребуется мышьяк. Крысиный яд. И капкан волчий.
ЛУЧ ПЯТЫЙ и ЛУЧ ШЕСТОЙ
Тренируем память. Для этого потребуется: сто грамм солодки, пижмы, горицвета.
«И не говорила я так никогда, – возмущалась Пульхерия, –что все друг другу подражают, Речь шла о другом, что начинающие авторы редко, кто имеет свой голос. Это вырабатывается постепенно. Вспомните первые шаги даже самых известнейших авторов.»
Но Пульхерия решила, что более не будет обращать внимания на выпады в её адрес. Если им делать более нечего, пусть сколько угодно наговаривают. И любую «хорошую знакомую» или «Одного хорошего знакомого» можно в любой день перевести в разряд «плохо знакомых», «совсем не знакомых», «чужих, ненужных, мельтешащих под ногами». Вот трава она тоже цепляется за лодыжки, репьём льнёт к подолу. Что же на неё обижаться, на растение? На эти вьюнки, на эти соцветия коричневатого цвета, на ломкие стебли, хрупкие изгибистые лианы.
Лучше чаю выпить из душистой мяты! Она хоть и цепкая, но морозоустойчивая. И подруга Веруся тоже говорит так. Людей на земном шаре о, как много, они все разные, воспринимают по-разному одну и ту же информацию. Тем более Пульхерия покаялась и зареклась вообще не связываться с «хорошо, плохо, никудышно, кое-как знакомыми людьми», пусть живут, как знают, пишут что хотят, рвутся куда вздумается, мнят о себе, что гении. Это не мешает другим заниматься тем, чем хочется. Пульхерия посвятила себя искусству! мыслям о том, как сделать человечество лучше, чище, прекраснее, здоровее. Медициной она занималась с детства.
…мама, мамочка, тебя тоже надо лечить. Давай выкарабкивайся из этой уродливой болезни!
Ну, какие тебе травки заварить? Какие корешки, соцветья, лепестки, созвездья в ладони?
И потекла наша жизнь – лучше, звонче, мелодичнее.
Вот только травок назаваривали да очистились от всего лишнего!
ЛУЧ СЕДЬМОЙ
Узнав о случившемся с Пульхерией, друзья стали советовать: не читай, что пишут про тебя, не ходи, не ведай. А-то захвораешь! И то верно, решила Пульхерия. И принялась за своё дело. Золотое перо, бумага, перья утиные творят чудеса:
«Ох, уж этот славный-славный дрозд, поющий по утрам, на розовой заре, на золотом солнце, он словно вышитый гладью, не верится, что такого может создать матушка-природа! Скорее всего, он создан самим Богом без участия природных сил, без этого материнского пухового гнёздышка, без этого выщипывния мха, без вылупливания из яичек матричных, без первого птичьего вскрика.
Не иначе – это так. Истинно так!
Он был. Он пел. Его сладкоголосое фюить-фюить, его непередаваемая на земном языке трель звучала. И мы слышали её! И Гоголь в своем произведении в этой певчей «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» наверняка слышал песню лесного миргородского дрозда. Иначе, как можно выжить после такого диалога?
И как славно узнать, что бобончик можно устранить, фальшь испепелить. И жизнь начать сначала! Единственно, что нельзя сделать: помирить двух уважаемых людей между собой. Ах, как бы хотелось! Как бы мечталось. Но всему причина – охрипший дрозд! Его омертвелый голос, его полузвериный клюв, заострившийся от бессилья. И кто бы подсказал, как вернуть голос? Как?
О…если бы знать…
А вот тут-то бы дрозд-то взял бы да запел, однако! Как я мечтаю о таком счастье! Чтобы голос его зазвучал, чтобы мы все замерли, чтобы дрожь по телу, мурашки по спине! Да не простые, не мелкие, не таракашки, как на картине в комнате, а прямо-таки килограммовые, лакированные, чтобы ласково так лапками перебирали, взбираясь по позвоночнику. И чтобы не жаль этого позвоночника, как флейта звучащего, дроби мои кости, кроши позвонки! Озвучь, озвучь себя до изнеможения! Тогда я в ноги тебе кинусь, руками обойму, восплачу!