Логика Лавра была железной. Я не могла подставить так его, но и атаку вопросами начинала снова и снова.
«Кто такая Ассин? Почему он ее выслеживает? Быть не может! Что я, правда, так похожа на нее?»
После моих же слов, что все это незаконно, и какой толк маньяку самому искать девушку, пусть даже сильно насолившую ему в прошлом, Лавр просто ударил кулаком в стену и ушел из дома. На два дня. Больше таких бесед я не начинала.
Пламя и так жгло.
***
Преимуществом пребывания в доме Лавра был тот редкий момент, когда он был в достаточном настроении и обаятельно окружал меня вниманием. Уж точно в искусстве ухаживания, даже за самым простым цветком в вазе, ему не было равных. Эдакая мужская версия Афродиты.
Я была слишком честолюбива, чтобы заметить еще одну перемену в его расположении ко мне. Та забота, которую он стал вкладывать даже в мелкие детали: купленную и красиво уложенную одежду для меня, свежие цветы в вазах, вкусные дорогие продукты, ежедневно появлявшиеся в холодильнике, те слова, которые исчезли из его речи, и те слова, которые появились, - все это должно было насторожить меня еще тогда. Я с маниакальной твердостью не замечала этой перемены, а когда он соглашался со мной - чувствовала тепло, зарождавшее во мне улыбку снова и снова. Он только подходил ближе, а я уже расплывалась в радостном приветствии.
Недоверчивая часть меня осталась там, на автобусной остановке, на смену ей пришла другая я, намеренно скрывавшая свое «Я сама». Я упорно гнала от себя мысль, что моя вежливость и доброта к нему не из-за того, что он не сдал меня Свиту, иначе расписалась под шикарным диагнозом «Стокгольмский синдром». Я просто к нему привыкла, правда же?
То ли приход холодов, то ли постоянное нахождение бок о бок, а может все эти месяцы, которые мы провели вместе, сблизили нас. Я уже могла задержать руку на его плече, а он на моих поправлял плед. Он научился жарить мне яичницу быстрее, чем я варить ему более-менее сносный кофе. Он цедил его, но как бы я не уговаривала вылить и сварить новый, продолжал пить. В один из ноябрьских дней я, наконец, услышала:
- М-м-м, как он хорош. – Лавр пил кофе медленными глотками, а глаза наполнялись удовольствием. Я не могла понять, что происходит внутри меня. Это была нежность?
«Нет. Нет. Нет. Так нельзя, мы же друзья. Или мы даже не друзья?»
- Всегда пожалуйста, - прошептала я и поспешила уйти. Я не могла совершить такую ошибку. Мне нельзя было в него влюбиться.
***
Тот вечер стал для меня особенным. Лавр принес свежеиспеченное имбирное печенье, до Нового года было еще далеко, но он достал его где-то и сунул мне коробку под нос, пока я читала книгу.
Шикарный запах заполнил комнату. Запах, который создавал настроение тепла, уюта и ощущения сказки. Я потянулась за одним, но Лавр успел перехватить мою руку.
- А благодарность? Кажется, ты говорила, что отдашь мне какие-то пол света?
Может, выпитый мной глинтвейн так подействовал, может, я так прониклась его заботой, что сама не заметила, как поднесла его руку к своим губам и поцеловала костяшки красивых длинных пальцев.
- У меня нет полмира. Пока нет, - прошептала я, понимая, какую глупость сотворила.
Лавр смотрел на меня каким-то затуманенным взглядом.
«Он-то не пил вино».
- Слушай, Лавр… - я не успела договорить. Он откинул коробку на стол и прижал меня к дивану. Губы его были так близко, но он не спешил.
- Сомневаешься? - спросила я, разглядывая льдинки его глаз.
- Ты сама должна этого захотеть, - прошептал он, целуя меня в щеку.
Я обхватила его плечи руками и, взглянув в темно-синие глаза, ответила:
- Ты даже не представляешь, как давно я этого хочу.
Глава седьмая. Новый год
Если мог быть человек счастливее меня, то вряд ли я ему поверила. Мое, хоть и эфемерное, счастье периодически меня покидало, уезжая в поездки, но когда оно возвращалось… Мне было мало места.
В какой момент Лавр стал для меня любовником? Другом? По утрам он мазал мне синяки на коленях, а ночью делал все, чтобы появились новые. Он кормил меня самыми вкусными блюдами, а мне теперь запрещал варить ему даже кофе. Если бы его любовь была чуть сильнее, то я просто в ней бы задохнулась. Весь мир, существовавший до, во мне больше не существовал. Это мир стал состоять из четырех букв – букв его имени.