— Матвей объявился? Где он?
— Так ведь помер Матвей! Как есть помер. Зарезали душегубы для опытов. Нашли его ночью. Как понаехали, окружили весь дом и давай подъезд тот обшаривать с фонарями. И тихо, тихо, а все равно как слоны топотали. Я к окну — а там! Матерь Божья, сколько ж их там с моргалками милицейскими! Штук десять машин.
Митя шмякнулся на лавку у подъезда, слушая дальнейшие излияния в оцепенелом трансе. Веревки для белья были натянуты метрах в двадцати от скамьи, но его информаторше не понадобилось усиливать громкость голоса — он звучал, будто труба иерихонская.
— Вот ведь напасть поселилась в доме! Говорила же я — так не слушал никто. Давно надо было сектантов этих в милицию отправить. Там бы с ними живо разобрались. А теперь что — спугнули их только, ни одного не поймали. Я ж как проснулась, фортку открыла, потом и вовсе на улицу побежала, это, значит, когда они Матвея вынесли. Так они меня и в свидетели запрягли, битый час допрашивали. Ох!
Ясности в таком рассказе было чуть больше, чем при солнечном затмении. Лишь через четверть часа у Мити сложилась целостная картина ночных событий. Очень странная и мрачная картина.
Около четырех утра двор дома заполнился милицейскими машинами. Они подъехали тихо, дом был взят в кольцо, не проскочила бы и мышь. Внимание милиции было направлено на второй, нежилой подъезд дома, однако прочесыванию подвергся и первый. Что происходило во втором, Аделаида Ивановна точно не знала, но позже услышала, как главный милицейский чин отчитывался перед неким плюгавым старичком, который как будто был главнее.
— Что за старичок? — не утерпел Митя.
— Ну, обыкновенный, только злобный очень, под окном у меня все шлендрал туда-сюда. Одет так смешно, в каком-то чепчике. Как те доложили ему, что никого не нашли, он аж скривился, ровно лимон откусил. Да как завизжит, что твоя порося. Ругался как-то затейливо. А тот милицейский ему и объясняет — я-то у окошка все слышала, да они так громко кричали, всю округу небось переполошили, собаки разгавкались, мой Сережка под кровать с перепугу полез. Ну вот, значит, говорит он ему…
Получалось, что милиция видела черных обитателей дома, но взять ни одного не сумела. Те как сквозь землю провалились, быстро и бесшумно. Только в одной из квартир на верхнем этаже обнаружили вещественное доказательство преступной деятельности. На полу в квартире лежал труп. Способ убийства не был выяснен, тело спустили вниз, его и опознала Аделаида Ивановна. Труп отправили в морг, женщину замели в свидетели, в квартире Матвея провели обыск. Что искали — неизвестно, нашли или нет — неведомо.
— Только ясно было по морде старикашечки, — добавила Аделаида Ивановна, — кукиш с маслом нашли. Молодчики! — она громко фыркнула от возмущения, затем всхлипнула и залилась слезами, утирая глаза мокрой, только что повешенной простыней. — Ох, жалко Матвея…
За время рассказа бельевые веревки покрылись исподним, штанами, юбками, простынями и полотенцами, Аделаида Ивановна то и дело ныряла в мокрые кущи, исчезая из поля зрения. Видны были только стволообразные ноги, обутые в бесформенные тапочки. Отстраненно наблюдая за передвижениями этих ног, Митя предавался размышлениям о тщете земного. Фаддей Фаддеич, без сомнения руководивший операцией по захвату, вынудил черных к бегству. Может, они еще вернутся? Тот, что был в кривом зеркале, ясно дал понять Мите, что он им нужен. Как он это сделал, Митя не знал, но там, перед зеркалом, он почувствовал, что между ними протянулась ниточка и завязался узелок. Он нужен им — однако вопрос заключался в том, нужны ли они ему.
Митя продолжал решать соломоновы вопросы, когда из-за бельевых занавесей послышалось грозное:
— Я вот тебе, бесстыжая рожа!
Раздался смачный и мокрый шлеп, а вслед за ним пронзительно завыла сирена, похожая на визг Аделаиды Ивановны. Вскочив, Митя бросился к ней — из побуждений, не имеющих ничего общего с желанием спасать оглушительную сирену. Мощный напор децибелов на барабанные перепонки следовало немедленно прекратить. Но добежав до места покушения на сирену, Митя, как и несчастная женщина, превратился в соляной столб. Причиной оглушительных страстей, вырывавшихся из могучей груди Аделаиды Ивановны, был Матвей собственной персоной, радостный и даже посвежевший за ту неделю, что считался пропавшим.
— А труп не такой уж и мертвый, — сказал Митя, когда к нему вернулся дар речи.
Вряд ли его слова были услышаны. Шумовой фон, создаваемый Аделаидой Ивановной, препятствовал распространению любых других звуков. Тогда за дело взялся Матвей. Отобрав у парализованной бабы мокрую простыню, он одной рукой обхватил ее за шею, другой перекрыл источник шума с помощью тряпки.
Сигнализация отключилась, Аделаида Ивановна обрела свободу движений и немедленно перекрестилась несколько раз, бормоча невнятное, а затем наложила большой крест на Матвея. Он продолжал все так же радостно ухмыляться.
— Матвей, ты? — спросил Митя на всякий случай.
— А то кто? — бодро ответил воскресший из мертвых. — Ну и дела! Стоит на пару дней отлучиться, тебя уже узнавать перестают. Ну смотри сам — я ей бока как обычно пощупал — вдруг похудела, думаю, без меня скучаючи, — а она меня тряпьем по морде хрясь! Ты чего, Адель, визг-то подняла? Я на черта, что ль, стал похож?
— Дак убили ж тебя, Матвеюшка! Сама видела, вот этими глазами, — жалобно оправдывалась Аделаида Ивановна.
— Бабьи дурости! — Матвей сразу посуровел. — Живой я. На, пощупай.
Аделаида Ивановна робко приблизилась к Матвею и осторожно дотронулась до него.
— Ох! Как же это так? — Она поочередно смотрела то на Митю, то на Матвея, растерянно хлопая глазами.
— Ну, тогда объясни общественности, где ты пропадал, — потребовал Митя. — И заметь — не пару дней, а больше недели. При том, что ночью милиция нашла твой бездыханный труп.
— Где пропадал? — нахмурясь, переспросил Матвей. — Да там и пропадал, где все пропадают. А сколько дней, не знаю, потому как там нет календаря, и солнца не видно. А трупом я был временно, и на добровольной, кажется, основе. — Он поморщился и мрачно добавил: — Сказки детям лучше слушать на ночь, что-то сказочнику хреново-хреново, он идет домой спатиньки.
Его радостное оживление вдруг превратилось в согбенную усталость, взгляд потускнел, лицо посерело. Не сказав больше ни слова, Матвей неспешным шагом лунатика направился к двери подъезда.
9
Вечером состоялось собрание на лоне природы. Темой было удивительное воскрешение Матвея. Местом — травяной клочок земли у торца дома, там же, где обмывали Эдикову машину. На старом пепелище запалили новый костер, горючее выставил Митя, закуску организовал Пантелеймоныч из урожая собственных грядок, имевшихся где-то за городом. Присутствовали четверо — герой дня, Митя, Пантелеймоныч и Сережа, слушавший с вытаращенными глазами и открытым ртом. Матвей негромко рассказывал о своих приключениях:
— …Привели они меня, значит, к своему главному. Он меня очами обшаривает и молчит, ну я тоже молчу, чего мне говорить-то? А сам думаю, ну ни хрена ж себе заморочка, к каким-то спецам попал, и на черта я им дался. А он закончил меня глазами шмонать и говорит, что зла мне не сделают, наоборот, значит, я им нужен для каких-то делов важнющих. Или навроде того. Ну, я стою, слушаю, вникаю. И вижу, что этому главному не шибко нравлюсь. Будто сомневается во мне. Ну, мне, понятное дело, обидно, что же я, рылом не вышел, не гожусь для важных дел? А я, может, с детство мечтал космонавтом стать и погибнуть геройски. Вот я и говорю ему: на все согласен. Ведите куда надо. Сейчас же. А он говорит — идти никуда не надо. И дают мне стакан, пей, говорят. Я-то думал, это мне для храбрости поднесли, а там вода оказалась. Ну, выпил я. Стою, молчу, и они стоят, молчат, на меня глядят. А дальше как ножом отрезало. Пропали они все куда-то. И вдруг мне так легко стало, будто в воздушный шарик превратился, подпрыгну, думаю, и полечу. Только лететь было некуда. Хрен знает где оказался. В кишке какой-то длинной. В какую сторону идти, не знаю, свет там какой-то странный, на свет даже не похож. Не темно и не светло, а так, туман, в общем. И только я собрался пойти в одну сторону, трех шагов не сделал, как меня обратно швырнуло, чуть кумполом не приложился об стену. Попробовал еще раз — и опять швырнуло. Ну ладно, думаю, пойду в другую сторону. Иду, значит, иду, а кишка эта все никак не кончается. А потом и свет даже кончился, туман этот то есть пропал, темнота наступила, хоть глаз коли. Ни хрена не видно, но иду дальше — а чего еще делать? Потом какие-то фонари красные попадаться стали. Чудные — на факелы похожие, только электрические. А потом и вовсе странности начались. Кишка эта в коридор превратилась. Со светом и с дверями. И страх на меня напал такой, что хоть маму зови. Боюсь я двери эти открывать. И ни единой души нигде. Только с потолка паутина свешивается, и паучки на меня глазеют, где махонькие такие, а где и волкодавы целые. Что за напасть такая, думаю, а у самого поджилки трясутся не знамо с чего. Не знаю, мужики, сколько я там плутал, может, день, а может, год. У вас-то тут неделя прошла, а там… э-эх, — Матвей залпом опрокинул в себя стакан водки и занюхал помидориной. — Год иду, два иду, пить-есть не хочется, ноги не болят. Но в конце меня, мужики, достало, хожденье это. Плюнул на все да и рванул со злости дверь. А там! Мать честная!..