— Ну? Что там? — выдохнули как один Митя и Пантелеймоныч.
— Я сперва чуть со смеху не покатился, мужики. Ну, едрена вошь, думаю, нагнали на меня страху. Вы, мужики, не поверите. Я в жизни таких здоровущих кинозалов не видел. С аэродром размером, наверно, будет, а может, и больше, да нет, наверняка больше — с какой-нибудь Байконурский полигон. А экран уж и не знаю, каких размеров, далеко он был, а видно все — как у себя дома телевизор смотришь. И весь этот аэродром креслами уставлен. И зрителей там — чертова прорва, я даже считать не стал, чтоб башка не лопнула. И пустых мест еще полным-полно.
— Ну а чего показывали-то? — спросил Пантелеймоныч.
— Да вот тут-то и есть главный фикус. Присмотрелся я к этому кину — садится пока не стал, стоя глядел — ну чистый фильм ужасов, мужики. Американские ужастики — дерьмо по сравнению с этим. Там… как это… ну как это называется, когда будто сам во всем участвуешь?
— Эффект присутствия? Виртуальная реальность? — предположил Митя.
— Во, точно. Как взаправду тебя самого на экране в котлах варят и на сковородах жарят.
— Это чего, про чертей, что ли, ужастик? — спросил Пантелеймоныч. — Про геену огненную?
— Про нее, — кивнул Матвей. — Кого-то там на огне коптили живьем, как свиней на вертеле, кого-то за язык подвешивали на крючьях, с кого-то шкуру сдирали — освежевывали, в общем. Какие-то вурдалаки охренительные на клочья раздирали грешников, а те потом заново срастались. В общем, насмотрелся я этого дерьма порядочно. Наслушался воплей и скрежета этого… зубовного, и стонов всяких и проклятий, и просьб о пощаде. Ну и дела, думаю. А все сидят, смотрят, никто не уходит, хоть и тоже орут, вопят со страху, требуют, значит, прекратить пытки. И торчат на своих местах как приклеенные.
— А черти? — робко спросил испуганный Сережа.
— Бесы только на экране прыгали, — ответил Матвей. — В зале я их не видел. Да и без них натерпелся страху. А кроме страха еще такая тоска зеленая душу взяла, думаю, всю вечность здесь коротать придется, глядючи на это дерьмо киношное…
— Телевизионное дерьмо лучше? — не выдержал Митя.
— Не, — ответил Матвей, — не в том дело. Режиссура там на уровне, экстра-класс. Сценарий, конечно, говенный, да я не про то.
— А про что? — встрял торопливый Митрич.
— Плохо там, мужики. На душе паскудно, как и здесь вот не бывает. Не знаю, как это сказать. Скука смертная там, а еще эти черти ржут, как жеребцы необъезженные. Веселятся, значит, смолой горящей обкатывая человечинку. Я потом по другим залам пошарил — там за каждой дверью такое кино, только сюжеты всякие разные. Ну, думаю, куда же это меня занесло, неужто отрава была в стакане том. А если я помер, почему меня тоже не сажают в кресла эти? В общем, мозги мне лихо закрутило…
— А дальше что было? — подгонял Матвея Пантелеймоныч, разливая по стаканам.
— А дальше, — вздохнул тяжело Матвей, — был еще один ужастик. Нашенского уже производства. Посредь коридора вдруг как кольнуло что-то вот тут, — Матвей ткнул пальцем в грудь, — потом все кувырком пошло, не помню ни черта, темно совсем стало. А когда очухался — мама родная! Я голый лежу на каком-то столе под фонарем, а надо мной морда чья-то торчит лупоглазая. На брюхе у амбала — кожаный фартук, в пятерне — разделочный нож, а рядом — еще один стол, и на нем вспоротый от верху до низу труп, весь в крови. И еще один амбал над ним орудует. Я с перепугу заорал. Этот-то, мой, успел-таки меня ножом разметить — вот тут как раз, где кольнуло. Ну и он тоже со страху железку свою выронил и сразу заикаться стал. Короче, в морге я очухался, а этот мясник вскрытие собирался делать. Послал я их куда подальше с ихними экспертизами, вытребовал свою одежу и пошел домой. Они еще хотели, чтоб я остался для составления протокола об оживлении трупа. Дескать, с них спросят за вверенное имущество. Это я у них как имущество значился. Да я не стал слушать, чего они там еще лопотали. Ушел и все. Не имеют права резать живых людей. Такие дела, мужики, — заключил Матвей.
— Приснилось тебе все это, Мотька, — уверенно подвел итог Пантелеймоныч, жуя маринованный гриб. — Накачали тебя какой-то дурью, вот и поплыл по преисподне.
— Ой! — икнул Сережа со страху. — А зачем им нужно было, дядя Егор?
— А шут их знает. Правильно ментовка их шукала. Нечего под боком у честного народа спиритизм разводить.
— Спирт разводить? — ахнул Сережа.
Пантелеймоныч сипло хохотнул:
— Слышь, Матвей, они тебя в качестве эксперта загребли, чтоб ты их научил, как спирт разводить.
— Погулял бы ты, старик, в этих коридорах, — неохотно отозвался Матвей, — тоже заделался бы экспертом по спирту. Я, по-твоему, похож на козла, который не может реальности от глюк отличить?
— А по-твоему, преисподняя на самом деле есть? — осклабился Пантелеймоныч.
— Беспременно, — уверенно ответил Матвей.
— М-да? — с сомнением промычал Пантелеймоныч. — Тогда чего от козла открещиваешься?
— Ты мне, Егор Пантелеймоныч, — начал Матвей серьезным тоном, — своих привычек не приписывай. Нету у меня такого обычая с козлами родниться.
— Это ты, молокосос, кого козлами называешь? — захлебнулся от возмущения Пантелеймоныч.
— Натурально, тех, кто в реальности не рубит, — спокойно ответил Матвей. — Я тех бесов реальней, чем тебя видел. Нутром чуял.
— Знаем мы твое нутро, — проворчал Пантелеймоныч, — спичку поднеси — вспыхнет, оттого и снится огонь бесовский.
— Виртуальный, — уточнил Митя и подытожил: — Гуманизация и дегуманизация в одном флаконе. Реальность теряет остроту и рельефность. Се ля ви, господа. Кого из знакомых встретил там? — спросил он затем, очищая печеную картофелину.
— Из знакомых… — повторил эхом Матвей и замолчал, задумавшись. — Темно там было. Не очень-то разглядишь. Но я видел… — фраза повисла в воздухе.
Митя взглянул на Матвея — тот смотрел куда-то поверх головы Пантелеймоныча, сидевшего напротив. Но там, куда вперился его взгляд, ничего не было, кроме темноты. Митя наблюдал за ним и видел, как на лице его медленно проступает панический ужас.
— Ты чего, Матвей? — насторожился Пантелеймоныч.
— Что ты там видел, Матвей! — окликал его Сережа.
И вдруг Матвей закричал. Громко, ровно, без выражения. Кошмарный и жуткий вопль. Сережа, подскочив на месте и выронив помидор, в испуге бросился наутек. Пантелеймоныч смотрел растерянно. Митя лихорадочно соображал, что делать.