А одну и из ледяной реки вытащили лишь к весне. Тоже унесла дитя. Металась потом по деревне, жаловалась, что спать не может, что пугает её совиное уханье, да плач, зовёт куда-то. Ведунья её и слушать не стала, оттолкнула от себя среди улицы:
– Тяжело твой ребёнок умирал, успел узнать боль.
Отказалась она помогать. А что дальше было? Кто уж узнает-то?
– Слухи это, сказки, – но держаться надо строго. Хватит с Агнеты страданий. Виновата, да, но не губить же всю жизнь за вину? Не она первая, не она последняя, давно обычай идёт, давно богов уважают и им отдают тех, кто их общине не сгодится. На всём севере так поступают! Так с чего бы духу привязаться именно к Агнете? Ночь была холодная, умереть он должен был быстро. Так почему же сейчас её пугать-то?
– А если нет? – на Агнете нет ни кровинки, всё лицо белое, как снег, который пошёл той ночью. Той ночью, когда она, оставив свою дочь лежать в тоске и боли, которая сильнее физической, понесла дитя в пустоту.
– А если нет, то богам надо поразить меня! – отвечает мать, – ведь унесла его я! Не ты!
Это слабое утешение, но у Агнеты не было и такого, потому и получилось. Мгновение – и она уже льёт слёзы облегчения и надежды на груди у матери, а та гладит её по голове и шепчет слова утешения, вспоминая, что как-то так утешали девушек и женщин в её деревне, что поступали также, избегая позора и не желая вешать обузу на общину.
Ночь приходит быстро, падает на деревню, укрывает собою, как одеялом, дома. Агнета тоже спит в этой ночи, спит беспокойно, но это хоть что-то.
Её мать, пользуясь темнотой, быстро облачается в тяжёлый плащ и тенью выскальзывает в ночь. Идти страшно, но как не пойти? В конце концов, всё вокруг знакомо. В этой деревне она живёт уже не первый десяток лет, и знает каждую улицу. Знает так, как не знает уже улиц родной деревни, которую оставила целую жизнь назад.
***
– Поздновато для гостьи, Гулла! – старая Бенгта открывает сразу, даже стучать не нужно. Ждала она, что ли? А может боги ей подсказали, недаром к Бенгте все идут с хворями и муками, всех утешит, никого не обделит. – Или беда пришла?
– Спросить хочу, – Гулла не любит ведуний, боится их. А если приходит нужда к лечению, то лечится теми травами, какими её мать ещё лечила. А к ведуньям ходить опасается – говорят, что знаются они не только с добром, но и с тьмою. Но не ради себя пришла Гулла, ради дочери, ради любимой Агнеты, а тут уж себя жалеть не будешь.
– ну спрашивай, – Бенгта сторонится, пропуская гостью. Внутри её избы веет жаром и множеством пряностей. Она не спала в этот час, и это хорошо. Она ждала, и это уже плохо. – Чем могу служить, Гулла? Не радовала ты меня прежде.
– Нужды не случалось, – Гулла стоит, сесть боится, кажется, сядь она на лавку, и пропадёт в этом пропахшем пряностями и жаром мирке. А ей назад надо, к дочке. – А теперь пришла. Помоги, если сможешь.
Бенгта медлит лишь мгновение, затем кивает:
– Не мне судить кого принимать. Всех, кого ко мне судьба привела, всех приму. Такова воля богов. Но беду твою знаю, наперёд дочки твоей проведала… утбурд навестил нашу общину.
Сердце сжимается ледяным предчувствием. Бенгта замечает, успокаивает:
– Утбурд, дорогая моя, это не всегда дух мщения. Это иногда просто беспокойный дух. Если отомстить бы он хотел, то будь покойна, сделал бы это. Но он ушёл почти без боли, и, что удивительно, совсем без обиды на мать. Святое дитя!
– Это дитя дочь мою пугает, и быть его на свете не должно было! – цедит Гулла, может ей и было б жаль младенца, но дочь свою ей жальче. – Помоги!
– Страшного он не несёт, – объясняет Бенгта, – вовсе нет. Хочет лишь, чтоб проводили его к седым берегам, где обретёт он мир. Мать проводила. Не печалься, вам ещё повезло, от мести остерегать сложнее и дороже.
– Сколько?..– Гулла не богата, никогда не была богата их семья. Но отдать что угодно готова Гулла за дочь любимую, ещё неустроенную.
– Не в золоте дело, не в мехах, – возражает Бенгта, – всё вы, люди, усложняете. Памяти он хочет, проводов он ищет. Я научу как быть. Скажи своей дочке, чтоб испекла медовую лепёшку, да отлила свежего молока, всё в чистое белое полотенце бы завернула, да на то место пришла. Оставила бы, сказала, что угощает и делит с ним последний хлеб. Пусть поплачет, если захочет, постыдного не будет. А лепёшку, да молоко с полотенцем – оставит. Вот и всё. Он поищет её, да трапезу свою последнюю увидит. На том и уйдёт и жить твоя Агнета будет без печали о нём.