А угадать это и не трудно. Не первый год Бенгта на земле живёт, да всё поражается одному: прямую волю, прямой совет, и тот люди извратить умудряются!
Но Гулла быстро забывает про неприятный взгляд, торопится, про себя подумав, что не зря она ведуний не любит, не зря – есть в них что-то неприятное.
И кружатся дни, проходит почти лунный месяц прежде, чем Гулла выдыхает – прошло уже всё! Дочь её прежняя, да, прежняя, поздоровела, подкрепилась, и тревога её оставила. Задумчивее стала, но так то лучше даже – замуж ей пора, хватит.
Не говорят они больше об утбурде, не говорят о страшном, неприятном, пока, впрочем не сказала о нём сама Агнета.
В хлеву дело было. Агнета с матерью пошла, помочь да перехватить – так быстрее вдвоём-то, в четыре руки. Мать с ней разговор начала, да всё тот, о котором Агнета уже и раздражаться не могла.
– И всё же посмотрела бы ты, дочка, на Берна. Кузнец! Всегда при мясе будешь и бульоне!
– мама! – возмущается Агнета, – ну что ты? Он ещё не смотрит на меня..
– Смотрит, просто так, чтоб не заметила, – смеётся Гулла, – а мне виднее со стороны. Он и добр. Старше, правда, но то ничего – уже состоялся. А хозяйки при нём нет.
– Так как же я…– теряется Агнета, краснеет, – сама же знаешь. И про ту ночь, и про утбурда.
– так прошло всё, – возражает мать, – не ты первая, не ты последняя, и потом, не было никакого утбурда. Был твой дух печальный. А больше и ничего. А теперь ты успокоилась, похорошела снова, так попытай счастья, чего же нам с тобой держаться одной тяжестью? Ветра замели уже и следы мои на ту полянку. А из наших никто и не помнит. А если и ткнут его, так что же? Мы не те чужаки, что всё грехом меряют да предлагают каяться. Мы за свои поступки отвечаем и живём так, как нам наши боги завещали.
Молчит Агнета, размышляет, руки сами собою трудятся, к делу-то она всё же привычная, а ум далеко-далеко.
– Да мне и показаться-то перед ним не в чем, – подумав, решается Агнета. – сама же знаешь, все платья мои уже износились да штопаны. А новых мы так и не пошили, не до того было. Нарядов не стало.
Что правда, то правда. Агнета и на танцы с той ночи не ходила, и к кострам не являлась, сделалась задумчивой, да всё подле матери, в доме сидела. Это Гуллу радовало, но платья, как верно заметила Агнета, стали некрасивы да устарели, а то и обветшали – в суровых краях ткань не щадится.
– Ты про то не думай, – решает Гулла, она уже прикидывает уме как бы половчее выгадать на ткань. У сыновей можно попросить – по несколько монет, но должны дать. Агнета же им сестра! И вообще… мать надо уважать.
Не замечает Гулла, погрузившись в размышления бытовые, что замерла её дочь, да глядит перед собою, глаза расширив, в ужасе бледна.
Не знает Гулла, что видит перед собою Агнета, что только ей дано видеть как по полу, в хлеву, взявшись из ниоткуда, ползёт серый младенец – на локте одном и колене, спутанный в полотенце белое, как в мешок.
Нет, петь он не мог бы, но Агнета ясно слышит его голос. И ужас всё острее прошивает её тело куда более умело, чем любая игла:
– Матушка моя, в этом хлеву
Слезы не лей, не лей.
Я пеленку дам свою,
танцуй же в ней,
В ней…(*)
Не слышит Гулла ни песни, ни ужасного стука сердца дочери своей, не слышит, как ползёт серое тельце. Размышляет вслух:
– А ещё можно попросить у сестры твоей тот гребень. Он твои волосы… – осекается мать, нет восторга на её речи, оборачивается. Бледна-бледна, стеною словно стоит Агнета, замерла. – Дочь?
Не слышит Агнета слов матери. Слышит только ужасную песню:
– Матушка моя, в этом хлеву,
Слезы не лей, не лей…
И видит только одно тельце. Страшное. Нечеловеческое, ползущее к ней.
– Дочь! – перепуганная Гулла переворачивает ведро с молоком, но сейчас не до этого. Она рывком разворачивает к себе Агнету, смотрит в её стеклянные глаза, встряхивает.
В глазах Агнеты нет осознания, она не узнает своей матери, но от резкой встряски рот её распахивается и в следующее мгновение хлев оскверняет ужасный, нечеловеческий крик.
***
– Помоги, помоги Бенгта, – Гулла, совершенно поседев за последнюю недели, когда Агнета сошла с ума на пустом месте, когда её будущее уже казалось предрешенным и счастливым, совсем постарела, похудела, осунулась. – Научи, как помочь ей.
Бенгта смотрит с тихой жалостью и упрёком:
– так учила уже, ты же всё по-своему сделала. Стало быть, уроки мои не нужны, сама всё знаешь?
– Помоги, – губы Гуллы без кровинки, перекусала их намертво, истончились.
За её спиной на постели лежит без движения и какой-либо эмоции и чувства Агнета. Смотрит перед собой, губы её лишь шепчут бессвязно: