Ольга с размаху обняла Мишу, и он обнял ее. Для нее секунда воображаемой встречи с сыном прошла, а Миша как будто действительно встретился со своей мамой. Он плакал, пряча в ее плече мокрое от слез и дождя лицо. Она стала для него в тот момент настоящей матерью, ее идеалом. Камера оператора до мельчайших подробностей фиксировала каждую деталь: слезы мальчишки, его зажмуренные глаза, руки Ольги, прижимающей его к себе.
Крупным планом ее лицо, на лице боль и счастье: радость обретения; ожившие в мимике евангельские слова о сыне: «был мертв, и се — ожил, пропадал и нашелся…»
— Все хорошо, — почти беззвучно приговаривала Ольга, гладя парня по мокрым волосам.
Оператор, не отрываясь от камеры, поднял большой палец вверх.
— Зелимхан собрался вывозить семью в Ачхой. Можешь ехать с ним. — Комендант стоял с Ольгой на крыльце дома. — И пленного забирай, как обещал. Хотя зачем ему возвращаться, если он даже матери своей не нужен…
Час назад боевики увели журналистов в лес по только им известным тропкам. Мать и освобожденный Сергей ушли вместе с ними. Если все пойдет хорошо, через несколько часов они будут в Назрани. Журналисты уходили радостные — прекрасный материал! Все получилось.
— А остальные? У вас их еще около двадцати, — тихо произнесла Ольга, смотря, как Мишу уводят обратно в сарай.
— Они нужны. Забудь о них, — коротко ответил комендант. И после паузы добавил: — Сама в Бамут не возвращайся. Больше не отпущу.
Через три дня они покидали село. Зелимхан нагрузил вещами автомобиль и две повозки. Снова светило солнце. В голубом небе чертили круги ласточки, вокруг простирались поросшие густым лесом горы.
Бамут остался за поворотом дороги. Предгорное село, маленький кусочек ее жизни. Не человек выбирает служение — служение выбирает его. В Бамуте Ольга, сама того еще не понимая, нашла свое место на этой войне.
Она сидела в повозке рядом с Мишей и перебирала в памяти всех, кто ей помогал с того момента, как она достала из почтового ящика письмо от сына. Этих людей оказалось много, очень много. Мелькнуло в памяти лицо подруги Галины, близкие понимающие глаза военкома; лицо чечена в полумраке разбитой квартиры с фанерой на окнах, фигура другого чечена с рыжими волосами. Наташа, майор Слава с его спрятанной болью и наружной веселостью, с белым шрамом над губой; таксист-чеченец; Зелимхан, хмурящий сейчас густые брови. Власти не помогали ей, но людей, которые сами захотели помочь, оказалось много. На этом стоит и будет стоять мир.
И главное — мама…
Хотя с мамой сейчас станет сложно. Ольге казалось, что по мере затягивания поисков мама перестанет ее понимать.
— Теть Оль, — негромко спросил сидящий рядом Миша. — А вы когда моей маме звонили, она не сказала, почему не приедет?
— Нет. Просто сказала, что не может, — ответила Ольга.
— Наверное, денег на дорогу нет! — Миша смотрел куда-то в сторону, и на губах его появилась мечтательная улыбка. — Дорого сюда добраться. А так бы она нас уже встречала…
Ольга искоса взглянула на него и задержала взгляд. Черный от грязи воротник, шея тонкая, глаза блестят. Скоро солдатский парикмахер обстрижет его под ноль машинкой, затем допросы и отпуск домой, к маме, которая даже не знает, что он был в плену. А потом ему придется дослуживать в какой-нибудь части в глубине России.
— Теть Оль, спасибо вам, — после паузы произнес мальчишка. — Если бы не вы… Я дослужу и к вам приеду. — Он повернулся к ней и заговорил горячо и искренне: — Вместе с мамой. И Серега из Ростова тоже. Каждый год будем приезжать. Вы найдете своего сына, обязательно найдете. И у нас будет свой праздник. Каждый год!
Он сейчас искренне верил в то, что говорил. Что сложного — прыгнуть в поезд или самолет, купить цветы и приехать на денек к человеку, который тебя спас? Так думаешь, пока ты там и еще несколько месяцев после, а потом появляются слова «потом», «на следующий год», и даже открытки к празднику не пошлешь, растворившись в суете мира, который на войне ты считал игрушечным.