— Да, я рассматривал этот вариант. Наш разум так устроен, что пытается установить как можно больше связей и соединить множество несвязанных друг с другом фактов. Человеку свойственно расценивать собственные страдания как наказание за что-либо. Это наделяет их смыслом. Тем не менее, даже являясь прямым следствием определенных событий, страдания вовсе не искупают их.
Лицо Учиха при последних словах сделалось жестким.
— Что же искупает? — очень тихо спросила девушка. — Может быть, смерть?
— Искупление… Как будто угли прогоревшего костра снова могут стать древесиной, а сгнившие листья — вернуться на ветки деревьев.
— Но ты ведь сказал, что я изменилась! Значит, это возможно…
— Я прожил тот отрезок твоей жизни и могу сравнивать.
Сюихико часто дышала, чувствуя, что ей не хватает воздуха. Она шевельнула левой рукой, но игла в ее вене дернулась и трубка с лекарством натянулась, тогда куноичи пришлось забрать свою правую руку из-под руки Итачи и прижать ее к груди, чтобы хоть как-то успокоить усиленно бьющееся сердце.
— Ты готов простить мне все что угодно, но себе ничего не прощаешь, каждым своим поступком сгущая мрак, в котором пребывает твоя душа. Ты не ищешь света, лишь плотнее закрываешь глаза, веря, что вокруг беспроглядная тьма… Ты ненавидишь себя?
— Да.
Свет… Где-то на краю его сознания, подобного затянутой мглой унылой земле, брезжил свет — слабый огонек света, имя которому было Учиха Саске.
— Как мы похожи с тобой, — вдруг сказал Итачи. — Ты так снисходительна ко мне и так безжалостна к самой себе. Но я снова разволновал тебя…
В этот момент в кабинет вошла медсестра и обратилась к молодым людям с какой-то вежливой и дружелюбной фразой, а потом замолчала вдруг: Сюихико и Итачи, вцепившись в ручки своих кресел, хмуро и напряженно смотрели друг другу в глаза, не обращая внимания ни на что вокруг. Пришлось заговорить с ними снова.
«Кажется, на этот раз сплетни Ясу-чан имеют под собой основания, — подумала женщина, скатывая пустые трубки в кольца, — этих молодых людей не оторвать друг от друга».
Итачи молча катил кресло Сюихико по коридору: из-за плохого самочувствия ей требовался отдых. Его удивляла и беспокоила сила глаз этой куноичи; в иные моменты Учиха казалось, что взгляд Сюихико способен пронизывать мрак его души и касаться живых ее участков.
— Приятного отдыха, — спокойно сказал он, оставив девушку в ее комнате и повернувшись к двери.
Сюихико казалось, что в ее груди разлился свинец — так тяжело было дышать, но беспокоилась она не о себе.
«Я ошибалась, думая, что он готов пожертвовать жизнью ради достижения цели: он жертвует большим, намного большим и не ждет, что смерть очистит его хотя бы от части преступлений. Итачи смирился с тем, что изменился навсегда, с тем, что его душа навечно погрязла во мраке… Но… ради чего? Я знаю, сейчас он уйдет и будет мучить себя этими мыслями. Могу я хоть ненадолго облегчить его ношу?»
— Итачи! — Сюихико схватила его за запястье, но почти сразу же отпустила, слегка покраснев под быстрым взглядом черных глаз. — Позволь мне показать тебе кое-что…
— Но разве ты не устала?
— На это мне хватит сил.
Казалось, что солнечные лучи пронизывают окружающее пространство, наполняя его золотистой слепящей пылью и звоном множества цикад, разбитым на тысячи осколков, рассеянным в воздухе и оттого приглушенным. Глаза Итачи невольно щурились, спасаясь от яркого света, лицо пылало от жары и напряженного бега. Ветра не было, но воздух, разрезаемый его быстрым движением, приятно овевал горячую, влажную от пота кожу на лбу и щеках. Легкие ступни едва приминали иссушенный солнцем ковыль.
Широкое всхолмье, волнами уходящее к самому горизонту, обрывалось всего в нескольких десятках метров по правую руку Итачи. Он слышал плеск волн, бьющихся о каменистый берег, и мечтал окунуться в них. После удачного завершения миссии по доставке ценного предмета искусства у Итачи остались целые сутки форы, чтобы вовремя вернуться в Кумо, так что он мог себе позволить задержаться на денек на морском побережье.
Ускорившись, Учиха взял правее и через пару минут бежал уже почти по самому краю обрыва, разглядывая рваную линию берега внизу. Купаться на таком скалистом побережье очень опасно: волны могут двигаться непредсказуемо, завихряться и создавать воронки, биться о торчащие острые выступы. Шиноби, не связанному со Стихией Воды, лучше не соваться в такие места. Но как же хотелось искупаться! И каким бесконечно прекрасным казалось сине-зеленое море с небольшой рябью и мириадами отблесков солнца на ней — точно чешуйчатая спина лениво раскинувшегося до края неба дракона.
Наконец глаза Итачи отыскали чудесное место: гладкую полоску песчаного берега, зажатую между двух скал. Эти скалы показались Итачи вратами, открывавшими путь в океан. Прикрепляясь к склону с помощью чакры, он осторожно спустился и ступил на песок. Совсем рядом с ним каменная стена была расколота, образуя ущелье, дно которого заполняла морская вода. Очевидно, во время штормов волны докатывались до этой расщелины, размывая песок и обкатывая камни. Но сегодня на полоске песчаного берега было сухо. Она находилась в тени в первой половине дня, а сейчас, когда солнце клонилось к западу, ярко освещалась от влажного края с набегавшей на него пеной до темного, гладкого каменистого склона.
Итачи не нужно было использовать бьякуган, чтобы убедиться, что он совсем один в этом уголке суши на самом краю света, так что он быстро сбросил сандалии и, погрузив ноги до самых щиколоток в горячий песок, принялся быстро раздеваться. Оставив одежду и вещи у подножия скалы, Учиха сорвался с места и побежал так, как если бы был обычным человеком — немного тяжело, немного неуклюже, не используя чакру, чтобы сильнее отталкиваться от земли. Ноги сделали несколько шлепков по воде — и разгоряченное тело врезалось в прохладную воду, сделавшись вдруг таким легким…
Он нырял с открытыми глазами, задерживая дыхание, и из озорства доставал пальцами до самого дна, натыкаясь на ракушки и камни, терпел, сколько мог, а потом вырывался, подобно снаряду, на поверхность и мотал головой, отбрасывая мокрые волосы с лица, фыркал и пытался отдышаться, ослепленный солнцем, беззаботный, счастливый…
Итачи радовался, как ребенок, скользя в иссиня-зеленой толще воды, то расслабляя, то напрягая свое юное тело. Понырять, зависнуть в воде вертикально, подергать руками и ногами, поплавать разными стилями, распластаться звездочкой поверх волны… Последнее занятие было тем увлекательнее, что превращало Итачи в границу между огромным океаном и еще более обширным теплым воздушным пространством. Половина тела наслаждалась прохладой, а другая половина — горячим солнечным светом.
Выходя на берег, он одновременно как бы сбросил с плеч груз, но оказался придавлен собственным весом, кое-как вырвал ноги из набежавшей сзади волны и ступил на раскаленный песок, оглядываясь через плечо.
Солнце еще немного опустилось к западу, над горизонтом расстелилась легкая белая вуаль облачков — и вдруг окрасилась в золотистый цвет. Итачи упал на песок, раскинув руки и прижавшись щекой к его горячей поверхности. Никогда в жизни ему не было так легко и хорошо, словно он был в эту минуту свободен ото всего — от забот, тревог, обязанностей и даже от воспоминаний.
— Я люблю тебя, — растроганно и очень тихо прошептал он с сильно бьющимся сердцем, сам толком не зная, к кому обращается. — Люблю…
Очнувшись от этой иллюзии, Итачи почувствовал, как по его коже бегают мурашки — настолько реалистичной она была. Ему показалось, что он до сих пор ощущает отяжелевшие от воды волосы, солоноватый привкус во рту и песок на высушенном солнечным теплом и легким ветерком теле.
Сюихико улыбнулась ему, и на его губах в ответ невольно расцвела улыбка.
— Спасибо за то, что позволила мне это испытать. Это было прекрасно.