— Смотри, — он сказал, и его пальцы сплелись с моими. — Они там, внизу, как муравьи. Бегут туда-сюда, думая, что их жизнь имеет значение. А мы здесь. Мы над всем этим.
В его голосе была гордость. Гордость изгоев, нашедших свое королевство на свалке. В ту ночь он не резал себя. В ту ночь он целовал меня, и его поцелуи были такими же отчаянными, как и всё в нем. Мы цеплялись друг за друга, как два утопающих, и это было похоже на любовь. Самую болезненную и единственную любовь на свете.
Но вина скоро стало мало. Оно перестало спасать. И тогда один из таких же, как мы, парень с пустыми глазами, предложил нечто «крепче». Нечто, что могло "снести башню" и "унести подальше".
Я помню, как сжала его руку:
— Не надо. Пожалуйста.
Он посмотрел на меня. Не с упреком, а с бесконечной жалостью:
— А что нам терять, Ава? — спросил он тихо. — Нас здесь нет. Давно нет. Давай хоть ненадолго почувствуем, что мы где-то еще.
И я, не хотя, согласилась. Потому что мое "нет" означало бы оставить его одного в этом полете. А я не могла. Я должна была лететь рядом, даже если знала, что мы летим в пропасть.
Первый укол был адом и раем одновременно. Мир взорвался калейдоскопом чудовищных и прекрасных видений. Мне казалось, я слышала, как стонет металл завода, как плачут старые стены. Я видела его лицо — искаженное, прекрасное, освобожденное. Он смеялся, и его смех был похож на звук бьющегося стекла.
— Видишь? — кричал он, раскинув руки. — Я же говорил! Здесь нет боли! Здесь ничего нет!
Он был счастлив. По-настоящему счастлив. И ради этого я готова была на всё. Даже на то, чтобы убивать его понемногу каждый день.
Мы падали все ниже. Деньги таяли, вещи исчезали в ломбардах. Нас не было в том мире, где живут люди. Мы существовали в промежутке между дозой и ломкой, между кайфом и адской реальностью, которая становилась только больнее.
А потом случился тот вечер. Он пришел домой — нет, не домой, в нашу комнату — абсолютно пустой. Как будто из него вынули все внутренности и оставили одну оболочку.
— Говорили, — прошептал он, не снимая куртки. — Опять говорили. Отец сказал, что я — позор для семьи. Что я кончу свою жизнь в канаве. Мать была зла на меня. Они не спрашивали, как я. Они спрашивали, почему я "так себя веду".
Он сел на пол, прислонившись к стене, и обхватил колени руками. Это была поза загнанного зверя.
— Я устал, Ава, — сказал он, и его голос сорвался на шепот. — Я так устал бороться. Со всем. С ними. С городом. С собой. Я не хочу больше.
Сердце во мне заколотилось, предчувствуя недоброе:
— Просто ляг. Поспи. Утром будет легче.
Он покачал головой, не глядя на меня.
— Утром не будет. Никогда не будет. — он поднялся на ноги. Движения были выверенными, точными, как у робота. Он взял свою куртку. — Я ухожу.
Кровь застыла в моих жилах.
— Куда? К ним? Не уходи, останься…
— Не к ним, — он обернулся, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего. Абсолютную. И бездонную пустоту. Принятое решение. — Я закончу. На этот раз по-настоящему.
Ужас сковал меня. Вся моя сущность кричала, чтобы я вцепилась в него, чтобы запереть дверь, спрятать его, позвать кого-то. Но я увидела его лицо. Он выглядел спокойным. Таким спокойным, каким не был никогда. И я поняла — это его выбор. Его единственный способ вырваться. И я... я не имела права отнимать его у него.
Моя любовь была настолько уродлива, что могла принять даже это.
Я просто смотрела, как он уходит. Как дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Звук апокалипсиса.
Первый час я просидела на полу, не двигаясь. Потом меня вырвало. Потом пришла паника. Дикая, животная. Я металась по комнате, хватая телефон, но набирать было нечего. Звонить некому. Мир состоял из нас двоих, и теперь он рухнул.
Я выбежала на улицу. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами. Я бежала по всем нашим местам. Пусто. Пусто. Пусто.
И тогда меня понесло туда. На завод. Наш собор. Наш алтарь.
Я влетела внутрь, спотыкаясь о груды хлама, задыхаясь от страха. И увидела его.
Он сидел, прислонившись к стене, в луже. Голова была запрокинута, рот приоткрыт. На его лице застыло выражение невероятного, блаженного облегчения. Пустой шприц блестел рядом на бетоне.
— Нет… — это было не слово, а стон раненого зверя. — Нет, нет, нет, нет…
Я упала перед ним на колени, тряся его за плечи. Его тело было податливым и холодным. Я прижалась щекой к его груди, но не услышала ничего, кроме звенящей тишины. Его кожа уже теряла эластичность, отдавая могильным холодом.