И Лейф тут же проникся к Великому Альфару не менее великой любовью.
— Здравствуй, мой мальчик! — Старец говорил густым басом, от которого в сердце Лейфа возникала неудержимая дрожь. — Вот ты и вырос! И настало время отомстить людям, убившим твоего отца.
— Да, Великий! — Дрожь из сердца проникла в глотку Лейфа, от чего «Да, Великий!» прозвучало писком новорожденного мышонка.
Старец улыбнулся. Улыбка получилась холодной, как Клетка в морозную январскую ночь, когда приходится прятаться от стужи под тремя одеялами.
Лейф прокашлялся и повторил:
— Да, Великий! — И это уже вышло громом.
— Ты хорошо уяснил свою задачу?
— Да, Великий!
— Расскажи мне весь план — от начала до конца! По-словенски!
Лейф принялся рассказывать — новообретенным языком Олега Лощины.
В какой-то из моментов ему показалось, что старец лишь делает вид, будто слушает, что прибыл он сюда с какой-то иной, неведомой Лейфу целью, но что эта цель не менее велика, чем Альфар. И не менее велика, чем сам Лейф.
С ним происходило что-то неведомое. Душа распускалась, как полуувядший цветок, согретый чудодейственным дыханием Фрейи; лепестки тянулись к Великому Альфару, наливались светом, теплом и добром; и не было в мире никого важнее этого могучего старика, и не было никого роднее, и не было никого прекрасней…
Вместе с этими чувствами в Лейфа вошла Сила, и Силу эту — да и саму Жизнь! — он был готов отдать за Отца, каким стал теперь для него Великий Альфар. Это не было изменой мечте — есть отец, и есть Отец! — за отца он отомстит, но эта месть будет лишь частью великого служения Отцу.
И ради этого служения в нем открывались сейчас все новые и новые возможности.
Потом он замолчал.
А Клетка рухнула.
Лейфа уже не интересовало, кто возводил ее по ночам столько лет. Главное — разрушил ее могучий старец. И именно он выпустил Лейфа на свободу. А Лейф умел быть благодарным.
— Я думаю, ты легко справишься с любым незапланированным препятствием в исполнении твоей задачи, — сказал на прощание Великий Альфар. — Я не желаю тебе удачи, мой мальчик. Удача тебе не нужна. Твоя удача — ты сам!
Начиналось все, как было запланировано.
Лейф спокойно перебрался через словенскую границу, перемахнул ее между двумя озерами Суоми, через два часа после первой августовской безлунной полуночи, в пятнадцати шагах от затаившегося в секрете словенского колдуна-рубежника.
В Ключграде он с легкостью оседлал князя Сувора Нарышку — тот хиленький заборчик, который словенские колдуны гордо именовали «магическим защитным барьером», препятствием для Лейфа не был.
С той же легкостью он устроился и в дом Нарышек — новый слуга Олег Лощина сразу понравился управляющему. Да и самой княгине Цветане… Попробовали бы они не полюбить Лейфа!
Семья как нельзя лучше подходила Лейфу для исполнения запланированного. Сюда часто захаживал Клюй Колотка, один из самых квалифицированных колдунов портового города, работающий, к тому же, в местной службе безопасности. Более удачного кандидата в запланированные жертвы и пожелать было трудно.
А потом Лейф встретил Радомиру.
Горничная Радомира Карась и оказалась первым незапланированным препятствием в исполнении его задачи. Именно она убила в Лейфе великую любовь к Великому Альфару.
Казалось бы, словенка была совсем не похожа на Труду Гульбрандсен — более плотная, более высокая, более пышная. И волосы, как у тролля в человеческом обличье — черные-пречерные. Каменный уголь, а не волосы… Куда им до Трудиных пшеничных локонов! Но глаза!.. В этих глазах Лейф утонул в первый же момент, а она даже и не заметила. Конечно, ведь пылкая словенка видела лишь Ярослава, кучера Нарышек, двухметрового громилу с раменами молотобойца — вот уж кому следовало бы родиться берсерком! Однако уродился громила изрядным мямлей и девиц боялся пуще огня…
Наверное, поэтому Лейф и попробовал сразу добиться желаемого. Но получил жесткий отпор. Это его потрясло. Девица нарывалась на принуждение, и Лейф бы принудил ее. Если бы не нашлось иного решения…
В результате тело нового слуги Нарышек угодило в госпиталь, а сам Лейф перебрался в кучера Ярослава.
Однако девица подмену заметила — не в прямом смысле, конечно. Во всяком случае, Радомирина любовь к Ярославу быстро пошла на убыль.
Пришлось все-таки принимать меры.
Меры помогли — любовь к девице вернулась. Через два дня Радомира любила Лейфа в шкуре Ярослава так же страстно, как до того любила самого Ярослава. И слава Тору и Одину, что так произошло. Ведь именно эта любовь и спасла Лейфа от ловушки.
Он взял горничную на пятый день после своего перерождения, взял силой — это потом до него дошло, что она не очень-то и сопротивлялась, но ведь в Клетке девицы и вовсе ложились под него сами! С нею было много лучше, чем с Трудой. Тело Радомиры откликалось на малейшее его желание не потому, что ее ждала оплата, — она была попросту не способна воспротивиться этому отклику. Лишь бы рядом никого не было!..
А ночью он впервые почувствовал себя пауком.
Впрочем, это слово вряд ли соответствовало сути происшедших с ним перемен. Нет, ощущал он себя, как и прежде, человеком, Лейфом Солхеймом, но паутина была. Как иначе еще можно назвать ту плотную сеть неведомых ниточек, которая раскинулась от него по всему миру?..
В эту ночь он до конца и не понял, что перед ним открылось. Ниточки касались душ Нарышек и их прислуги, души бились, как мухи в паутине, а все существо Лейфа переполнялось ощущением власти над ними.
К утру паутина умерла, и он тут же забыл о ней — сон и есть сон. Сны его не интересовали, его интересовала Радомира.
На следующий день он вновь подстерег ее в бельевой. И вновь овладел девичьим телом.
Паутина во сне вернулась. Она стала гуще, а Лейф сумел разобраться в эмоциях, которыми переполнялись попавшие к нему в лапы мухи. Оказывается, князь Белояр давно уже жил своей работой, а его более молодая душой супруга жаждала любви и в мыслях даже отдавалась своему сыну. А старшая из Нарышкиных дочек, Снежана, проливала слезы по тому самому Клюю Колотке, который был намечен в жертву…
Дальше — больше.
Вечер за вечером, теряя от любви разум, загонял Лейф своего разгоряченного нетерпеливого скакуна в изнемогавшую от желания горячую Радомирину конюшню, и ночь от ночи власть его над окружающими расширялась.
Настала пора реализовывать запланированное.
И в следующую ночь Клюй Колотка умер предназначенной для него смертью.
А на следующий день в Ключград пожаловал чародей Светозар Сморода, очередная жертва Лейфа Солхейма. И чародей бы непременно стал ею, если бы в ночь после убийства не произошло главное.
Первая кровь опалила сердце Лейфа гигантским костром и родила в душе силы не меньшие, чем рождала Радомирина любовь.
В ночь после убийства его паутина впервые дотянулась до Великого Альфара. И Лейф познал ту ловушку, какую ему уготовил его любимый Отец. После этого пути Лейфа Солхейма и варяжских альфаров навсегда разошлись.
Зато сошлись дороги Ярослава Мотовила и Светозара Смороды.
Словенский чародей оказался прелюбопытнейшим типом. И вполне мог стать для Лейфа выходом из создавшегося положения. Вся беда была лишь в том, что Сморода все еще спал, хотя и был на грани пробуждения. А разбудив его, Лейф не был бы уверен, что чародей пойдет ему навстречу.
Но подготовку он начал сразу.
К счастью, Сморода и сам проявил интерес к старшей дочке Нарышек. Оставалось подкорректировать этот интерес в нужном Лейфу направлении.
Княжна Снежана, правда, возненавидела чародея с момента первой же их встречи, но оказалось, что от любви до ненависти действительно один шаг. Так что усилия от Лейфа потребовались самые минимальные.
Подготовка велась сразу по нескольким пунктам.
Во-первых, следовало запутать Смороду, чтобы он не вышел на противника слишком рано.
Во-вторых, чародею следовало дать понять, что лично ему, Смороде, ничего не грозит.
В-третьих, в душе самого словенского колдуна следовало вызвать ответную любовь к княжне Снежане. Иначе из замысла не вышло бы ровным счетом ничего.