Я сел. Она с любопытством взглянула на меня и отложила в сторону изящный томик в желтой телячьей коже — по-видимому, заказное издание сборника стихов. На полу у ее ног было разбросано множество других книг, в которых я узнавал недавно вышедшие поэтические антологии.
У окна из-под занавесей выглядывали цветные обрывки перфолент, и я, взяв бокал с разделяющего нас низкого столика, огляделся вокруг, ища глазами автоверс.
— Читаете много стихов? — спросил я, указывая на книги.
Она кивнула:
— Да, пока сил хватает.
Я засмеялся.
— Понимаю вас. Мне, например, приходится читать куда больше, чем хотелось бы. — Я вынул из кармана корректуру «Девятого вала» и протянул ей. — Вам знаком этот журнал?
Она глянула на титульную страницу с видом настолько мрачным и пренебрежительным, что я задумался, зачем она вообще меня пригласила.
— Знаком. Он ужасен, не правда ли? «Пол Рэнсом», — прочла она. — Это вы? Вы — редактор? Как интересно…
Она произнесла это с какой-то особенной интонацией, словно размышляя, как ей следует поступить теперь. С минуту она задумчиво смотрела на меня. Казалось, она борется сама с собой. Степень ее осведомленности обо мне резко изменилась. На застывшем, как маска, лице я видел проблески интереса, то вспыхивающие, то слабеющие, словно меняющийся уровень яркости на кинопленке плохого качества.
— Что ж, расскажите мне о своей работе, — попросила она. — Вам должно быть хорошо известно, что стряслось с современной поэзией. Почему она так дурна?
Я пожал плечами.
— Тут, по-видимому, все дело во вдохновении. Я и сам писал когда-то, и немало. Но желание сочинять растаяло, когда я смог купить автоверс. Раньше поэту приходилось всю жизнь без остатка посвящать овладению мастерством. Теперь техника версификации сводится к нажатию нескольких клавиш, которыми задаются размер, рифмы, аллитерации, — и нет нужды в самопожертвовании, нет нужды в изобретении идеала, этой жертвы достойного…
Я остановился. Она смотрела на меня очень внимательно, даже настороженно.
— Я читал немало и ваших стихов, — сказал я. — Может быть, мое замечание покажется вам неуместным, но мне кажется, ваш автоматический версификатор барахлит.
Глаза ее гневно сверкнули, и она отвернулась.
— У меня нет этих мерзких машин. Боже правый, неужели вы думаете, что я могла бы ими пользоваться?
— Тогда откуда все эти перфоленты? — спросил я. — Их приносит ко мне каждый вечер. На них стихи.
— В самом деле? — сказала она небрежно. — Право, не знаю. — Она посмотрела на пол, на книги, разбросанные вокруг. — Я никогда и не думала писать стихи — обстоятельства вынудили меня. Ведь надо же спасти гибнущее искусство.
Я был окончательно сбит с толку. Насколько я помнил, большая часть стихотворений, занесенных ветром ко мне на виллу, давным-давно написана.
Аврора подняла глаза и улыбнулась.
— Я пришлю вам кое-что, — сказала она.
Первая партия прибыла следующим утром. Стихи привез шофер в красном «кадиллаке». Они были напечатаны изящным шрифтом на роскошной бумаге ин-кварто и украшены бантом. Обычно стихи мне присылают по почте в виде рулона перфоленты, так что получить столь красиво оформленную рукопись было, безусловно, приятно.
Сами стихи, впрочем, оказались отвратительными. Их было шесть: два сонета в духе Петрарки, одна ода и три вещицы подлиннее, написанные свободным стихом. Все они пугали и одновременно напускали тумана — как вещий бред безумной колдуньи. Их общий смысл вызывал странную тревогу, рожденную не столько содержанием, сколько явно ощутимым расстроенным рассудком автора. По-видимому, Аврора Дей полностью замкнулась в своем личном мирке, который воспринимала с абсолютной серьезностью. Я заключил, что передо мной просто богатая неврастеничка, без всякой меры потакающая собственным фантазиям.
Я просмотрел присланные листки, источавшие запах мускуса. Где она откопала этот забавный стиль, эту архаику? «Восстаньте, земные пророки, и к древним извечным следам обеты свои приносите…» В некоторых метафорах чувствовалось влияние Мильтона и Вергилия. Стихи напоминали чем-то гневные тирады прорицательницы из «Энеиды», которыми она выстреливала всякий раз, когда Эней пытался передохнуть.
Я все еще ломал голову над тем, что мне делать со стихами (вторую порцию шофер доставил следующим утром ровно в девять), когда Тони Сапфайр пришел помочь мне управиться с очередным номером журнала. Большую часть времени он проводил у себя в Лагун-Уэсте за составлением программы автоматического романа, но дня два в неделю отдавал «Девятому валу».