– Нет, – ответил Ал, чувствуя глупо либо себя, либо ее.
– Спорт в твоем возрасте в любом случае полезен, – подала голос Саеко тоном, который обычно означал точку в споре за оценку.
Ал ничего не ответил и кисло сделал шаг к лестнице. Но на первой ступеньке остановился, развернулся, чуть не налетев на бабушку и поклонился учительнице Саеко.
– Извините.
Он не хотел видеть ничьей реакции, поэтому едва ли не бегом, уткнувшись носом в пол, поспешил вниз по лестнице. Бабушку пришлось ждать, и она догнала его на первом этаже. Они вместе вышли из школы, и Ал снова уткнулся глазами в асфальт, заметив несколько ребят из старших классов у велосипедной парковки.
– Так и будешь ходить теперь, разглядывая носки ботинок до окончания школы? – не пропустила этот жест бабушка.
– С чего ты взяла, что до окончания? Может, меня исключат, – пробубнил Ал.
– Тебя не исключат, раз госпожа Хотару сказала тебе заняться спортом.
Это было логично, даже очевидно, но мозг Ала решил сейчас отдыхать.
– Кстати, завтра ты с ней выберешь клуб, – продолжила бабушка.
– С ней? – воскликнул Ал. – Я не маленький, мне нянька не нужна. Да и не хочу я спортом заниматься, я его ненавижу. И та чушь, что она говорила про копилочку эмоций, – полная дурь.
– Вот так ей завтра и скажешь после уроков, – просто ответила бабушка.
Ала даже смутил ее спокойный тон. Он думал, она будет злиться, расстроится, скажет ему хоть что-то. Из-за этого вчера после того, как она пришла за ним в школу, дома он сразу лег спать, заткнув, на всякий случай уши наушниками, и она не смогла ничего сказать. Но сегодня что-то же должно было произойти.
– Меня отправляют на уроки? Отстранять не будут? – аккуратно спросил он.
– Хах. Где это провинившимся дают прогуливать уроки?
– В Америке.
– Мы не в Америке. И ты пойдешь на уроки, а потом извинишься перед Ишидо-куном.
– Нет.
Ал произнес это таким же тоном, как бабушка. Он знал, что провинился, что причинил вред, причинил Ишидо боль. Но его слова не хотели стираться из головы, и они же не дадут ему сказать обычное слезное «прости».
– Тут не стоит вопрос о том, хочешь ты или нет, – ответила бабушка.
– Кто меня заставит? – поднял брови Ал, чувствуя подступающее раздражение.
– Никто.
Бабушка остановилась, и на миг без нее в поле зрения перед глазами была лишь картинка асфальта, воздух перед которым шел волнами, как у костра, пестрящую зелень травы, а в ушах – крики цикад. А потом все вернулось на круги своя, и чувства вновь сфокусировались на бабушке.
– Ты готов быть исключенным из школы, загубить свое будущее ради своей гордости? – спросила она.
Ал не сразу понял вопрос, отвлекшись на то, чтобы воспользоваться возможностью заглянуть ей за спину, но потом нахмурился.
– Я не загублю свое будущее. Можно же будет пойти в другую школу. Да и прям меня исключат, если я не извинюсь. Ты сама сказала…
– Не оправдывайся, – велела бабушка.
Скачок волны гнева – вверх из-за этого наставления, вниз из-за следующих слов.
– Готов расстаться с Юдзу?
Ал замолчал. Об этом он даже не думал. Но это оказалась единственная причина, по которой он смог бы выдавить это лицемерное «прости».
Ал первым пошел дальше к дому мимо детской площадки. Сейчас казалось, что он и не заходил на нее чуть ли не каждый день, словно это место уже не было чем-то важным. Но так казалось только когда он быстро пробегал мимо, углубленный в свои мысли, в музыку, перекрикивающую их. Однако значимость этого места вспоминалась, стоило лишь взглянуть на эти качели, на которых кроме него-то никто и не качался, разве что та девочка в красном платьице.
«Будет ли она единственной, кто станет тут качаться без меня? Будет ли приходить сюда Юдзу без меня?».
Думать об этом было глупо – он никуда не уезжает, с чего такие мысли? Но так же глупо было вообще смотреть на эту площадку, что откидывало его к истокам, по которым он намеренно искал ее по приезде сюда, сейчас, когда причиной, по которой Ал поспешил домой была не жара, а то, что ему не стоит задерживаться на улице.