Друг борьбу не прекращал, он уперся коленом в диван, пока вторая проскользила по какой-то бумаге, валявшейся на полу.
– Ну что за извращенец спит под зимним одеялом летом, – Юдзуру осекся на середине фразы, когда Ал резко вскочил, отпустив одеяло. Слова друга позволили вспомнить, что за журналы у него валялись под кроватью, и на какие тот наступил. И которому их показывать нельзя.
– Ладно, – с деланным возмущением согласился Ал, отпихивая рукой Юдзуру, ногой – журнал обратно под диван. – Иди на крыльце меня подожди. Хотя лучше сделай бутерброды. Колбаса в холодильнике, хлеб на кухне.
Он развернулся, прежде чем Юдзуру успел что-то ответить, и начал заправлять постель. Споткнувшись еще обо что-то, он все-таки вышел. Ал осмотрел комнату и попытался навести там некое подобие порядка. С захламленным столом по центру его бабушка смирилась, и он это отметил, поэтому просто сваливал весь хлам с пола на стол. Однако в последнюю неделю бабушка решила не замечать и кресло, которое Ал превратил в вешалку, и тумбочку под телевизором, заваленную всеми дисками и кассетами, которые он за последнее время пересмотрел, на кровать, которую он почти не собирал. Ал подумал, что приход Юдзуру дал ему толчок, но стоило наклониться, чтобы подобрать две полупустые кружки со стола, весь запал пропал. Во всяком случае, времени у него не было.
– Колбасы нет. Есть только кетчуп, майонез и огурцы, – донесся голос Юдзуру от холодильника.
– Майонез с огурцами – это вкусно, – ответил Ал, тоже заглядывая в холодильник.
Немного скудно, но как лучше, бывало и хуже. Бабушка спрашивала, почему он не ест кари, а ему просто стало лень его греть. Поэтому он делал бутерброды и доел колбасу, потом сосиски.
Юдзуру захлопнул холодильник.
– Куплю нам рамен по дороге.
– Как приятно, когда за тебя платят.
Но Ал все же покопался в своих запасах. Вместе с раскиданными по комнате вещами, могли лежать и деньги. Лежали они только на один и не самый хороший рамен. Но за неимением вариантов, мальчики отправились так. Взяли только панамы и плейер один на двоих – купаться не собирались, есть, по-видимому, тоже. Только по дороге к станции Ал понял, что они не взяли зонтик, что в поезде ему может позвонить бабушка, что их убьют, если узнают…
– Подожди, а твои родители? – спросил Ал.
Он словно только начал просыпаться, вдохнув утренний все еще не душный воздух.
– А что мои родители? – в тон ему спросил Юдзуру.
– Они тебя отпустили? Они знают, что мы куда-то едем?
– Нет, конечно, – бросил Юдзуру и продолжил смотреть вперед на дорогу. – Они с сестрой вчера уехали к бабушке за город с ночевкой. Вернутся вечером.
– Сам остался или тебя не взяли? – уточнил Ал.
– Сам. Но поверь, это хуже, чем если бы меня, как Кевина забыли.
Ал не был в этом уверен. Он понимал, на Юдзуру ругались за нежелание проводить время с семьей. Наверное, бабушка бы тоже ругалась. Но если бы его забыли… Это ранило бы больнее, чем крик.
– А они, – аккуратно начал Ал, – ничего про меня не говорят? Ну, по поводу того, что я сделал и нам больше нельзя общаться?
Юдзуру посмотрел на него непроницаемым взглядом и ответил:
– Нет.
Ал не понял, врет он или нет. Хотел разобраться с этим, был настроен, но в следующую секунду словно все оборвалось, он оцепенел. Думать над чем-то оказалось слишком утомительно, и расслабившийся мозг переключился на картину перед глазами.
А перед глазами был лес. И старый страх перед высокими переплетающимися кронами, перед тем, что из-за них может показаться закрученная черепичная крыша, пугавшая, как легенды о черном-черном замке или доме, или гараже из детства, плавно и лениво притупился и размылся. Ал подумал, не находится ли Юдзуру в таком же состоянии и хотел спросить, от чего оно, ведь еще не так жарко, но тот задумчиво и с какой-то странной легкостью и даже улыбкой, которая на лице вечно сосредоточенного друга смотрелась неестественно, шагал по дороге вдоль леса, смотря вперед. Заметив, что Ал на него смотрит, Юдзуру попросил переключить песню. Почему-то Нирвана ему не понравилась.
Завидев станцию, Ал все же очнулся и решил спросить что-то у Юдзуру. Что-то про школу. Эта неделя казалась такой долгой, такой судьбоносной, словно он теперь всю жизнь проведет в доме. Но завтра ему предстояло опять окунуться в этот покинутый мир, в котором Юдзуру барахтался без него.