– Стоп-линия.
Юдзуру взял его за плечо, чтобы оттянуть на безопасное расстояние от перрона. Может, если бы он этого не сделал, Ал бы очнулся, а странное и неправильное желание лечь на землю, чтобы звук приближающегося поезда бил по ушам еще громче, пропало бы. Но Юдзуру стал рядом с Алом, и у того разом пропало беспокойство и за друга, и за себя, и осталось лишь мрачное удовольствие от какого-то молчаливого понимания.
Он сидел в комнате для гостей в его доме, вытянув ноги на кровати и кого-то ждал. Внимание рассеивалось, но недостаточно, чтобы понять, что это не совсем комната для гостей. Полумрак здесь должен быть оранжевым, а не синеватым, да и мебель была не та. Только какая должна была быть, он понять не мог. Торт со свечкой, как с бенгальским огоньком оказался перед ним на стуле. У него день рождения. Конечно, никто и никогда так его не отмечал, и не отметил бы. Но к нему уже спешили его родные: Юдзуру, папа, сестра. Он не видел их лиц, только одежду и бегущие тела, и кружившиеся вокруг разноцветные конфетти. Розовые, голубые, желтые – все стали оранжевыми, яркими и круглыми. Это лампочки, светящиеся ночью, они выстроились в ряд и закружились вместе с каруселью, вокруг которой сновали силуэты уже незнакомых людей. А может, незнакомых потому, что были слишком размытыми. И тут он присоединился к ним в этом беспорядочном танце, растворился, а потом побежал или полетел. Перед глазами показался тоннель, а за ним поезд. Его поезд.
Ал проснулся. Сон рассеялся, пусть сознание все еще оставалось там. Он увидел над собой Юдзуру, смотрящего в дребезжащее окно вагона, поправил сползшие на нос очки и снова отключился.
Но остался в поезде. Только теперь за окнами было лишь небо и море, а потом на сидение напротив он увидел кошку. И его бы это не смутило, если бы за окном не начало темнеть, а в памяти не всплыл бы тот жуткий поезд из мультика про двух разноцветных котят. Того обычного, что вылизывал переднюю лапу на сиденье уже не было. Остались только они с Юдзуру. Друг сидел прямо и смотрел вперед, а лицо было таким без эмоциональным, словно фарфоровым, неживым.
Кто из них мертв?
На этот раз разбудил его Юдзуру. Его лицо было живым и говорило о том, чтобы Ал сходил в туалет, пока они стоят. Ал послушался только затем, чтобы окончательно проснуться. Станция оказалась незнакомой, и они поехали дальше. Только вот теперь Ал выходил на каждой, словно надеясь увидеть различия между извечными перронами, кассами и домиками за железнодорожными путями. И увидел. На его станции не было магазинов, зато был надземный переход, товарный поезд на соседних путях, а название остановки включало в себя имя русского мальчика, как говорила мама.
– Юдзу, мы можем выйти здесь? – отлипнув от окна, почти с мольбой обратился к другу Ал. – Тут тоже есть пляж и море, и…
Юдзуру, не задавая вопросов, встал.
– Вообще-то я так и собирался, – произнес он, направляясь к выходу из полупустого вагона. – Здесь вы останавливались с родителями, так?
Ал кивнул уже когда Юдзуру повернулся к нему спиной, выключил плейер, который в поездке слушал только друг, и поспешил за ним. Он не знал, куда идти дальше. С бабушкой и папой они добирались до пляжа другим способом, обычно на арендованной машине, а дорогу, по которой они ходили с мамой в последний раз, когда ему еще было пять, он естественно не помнил. Но запах соленой воды и крики чаек где-то вдалеке в небе подсказали, в какую от станции сторону им с Юдзуру двигаться. Однако, когда вода показалась перед глазами, Ал не был до конца удовлетворен. Конечно, в ярком солнечном свете, заставляющем картинку перед глазами слегка трепыхаться, затуманиваться теплым оттенком, окрашивающим море и сливающееся с ним чистое небо в бирюзовый, было то, что заставило тело расслабиться, мозг – очистится, но Ал свернул направо.
– Я хочу найти тот пляж, – сказал он Юдзуру. – Я не знаю, сколько до туда идти. Если тебе жарко или ты не хочешь.
– Ал, – прервал его тот. – Все в порядке.
Они дошли до пляжа, разулись и пошли вдоль. Людей было мало, лишь несколько подростков и семей с детьми. Бабушка говорила, что люди, живущие у моря или океана, настолько к ним привыкают, что не ходят, как туристы, купаться, не хотят. Ал понял ее лишь на половину. Он не хотел купаться, но его любовь к этой соленой воде, к шуму волн, и далекому горизонту не убрать никакой привычкой. Она не просто возвращала его в детство, а словно уходила еще глубже к истокам, словно была у него в крови.