Он предпочел просто отключить свое сознание до того момента, как не подойдет достаточно близко к одинокой ленте разрушенного когда-то пирса в море. Теперь Ал чувствовал и тяжесть теплого воздуха, и капельки пота, и желание пить, и усталость в ногах от ходьбы по вечно затягивающему песку. А еще ту самую ностальгию, которая была и тяжелой, и острой, и приятной, и притягательной одновременно. И он собирался насладиться ей сполна, окунуться полностью.
– Давай подержу твои кеды, – предложил Юдзуру.
Ал обернулся на него, а он кивнул на море, забирая обувь. Волоча ноги по песку, Ал поплелся к воде. Он силой вытолкал из сознания мысль о том, что он не знает, что делать, что выглядит глупо, что не хочет, чтобы Юдзуру смотрел. После песка на пляже прямо перед водой валялись камушки и ракушки, раньше бабушка искала с ним плоский с дырочкой, и он будет приносить удачу; а еще он искал ракушки, тоже с дырочкой, чтобы сделать для мамы ожерелье; неизменным оставалось одно – боль в пятках, когда в кожу впивался острый камушек или ракушка. Сейчас ничего этого не было. Зайдя по колени в воду и закатав шорты, Ал сделал еще шаг, окуная и руки, словно старец, желавший исцелиться в лечебной воде. Он наплевал на все и решил окунуться с головой, потом вспомнил про очки и хотел отдать их Юдзуру. Мысль о том, что он мог и сам зажать их в руке пришла одновременно с картинкой уходящего Юдзуру, когда Ал обернулся. Нежелание, чтобы тот смотрел, осталось где-то позади, и он побрел сквозь воду, а потом побежал за другом.
– Ты куда? – встревоженно спросил Ал.
Юдзуру посмотрел на него немного отстраненно и удивленно.
– Просто решил посидеть на траве, она не горячая, – произнес он. – А плачешь-то чего?
– А ты?
Его очки намокли, глаза тоже. Но самым непонятным, делающим все происходящее в разы нереальнее было то, что мокрыми были глаза и у Юдзуру. Друг помотал головой, но слезы уже остановить не смог. А Ал наоборот. Юдзуру плакал тихо, словно и не плакал вовсе. И так же тихо все в Але улеглось куда-то на дно, словно исчезло, и он ничего не чувствовал. Все то, что в нем осталось он вложил в голос.
– Спасибо.
Он обнял Юдзуру, а тот вытер слезы, случайно ударив Ала его же кедами.
Они еще посидели на песке, съели сэндвичи с тунцом и направились назад домой, пока не вернулись их семьи. Никто не проронил ни слова, но и плейер Ал не включал. В поезде он снова спал, но на этот раз ему ничего не снилось. Наступило то облегчение и оцепенение, которое бывает после слез, и оно проявило себя сполна, когда они вернулись в Хигашиюри. Здесь шел ливень. Все еще не говоря ни слова, они с Юдзуру встали под навесом станции, слушая бешенный стук капель по крыше, а потом посмотрели друг на друга.
– Ты говорил про дождь, но мы…
– Не взяли зонтик, – закончил Юдзуру за Ала.
И они рассмеялись.
– И бутерброды с майонезом и огурцами, – добавил Ал.
– И крем от загара. Ты похож на рака, – и Юдзуру стукнул Ала по голому плечу в майке.
Ал выругался. Он крикнул это слишком громко, не так уж больно Юдзуру ударил. Ал закрыл себе рот, посмотрел на друга, и они снова засмеялись. Не говоря друг другу не слова ступили под ливень, тут же промокли насквозь и, привыкнув к холодной воде, побежали. Ал жадно глотал воздух из-за продолжительного бега, а в рот все норовила затечь вода. Но даже без этого дождь шел слишком сильно, и Юдзуру бы не услышал его, даже если бы Ал что-то сказал. Поэтому, когда он остановился у своей скрипучей калитки, Юдзуру развернулся и, улыбнувшись, помахал на прощание молча. Друг отправился дальше домой, а Ал заскочил во двор, увидел забытое и мокрое белье на веревках и принялся его снимать. Дома было непривычно тихо, хотя за окном все еще шел ливень. Ал развесил белье по всему дому: на стульях, креслах, телевизоре. Закончил в комнате для гостей и там же заснул.
Проснулся от боли. Сон был настолько глубоким, что ему ничего не снилось, и Ал не сразу понял, отчего горит плечо, а ему так холодно. Бабушка тихо стояла над ним и ждала, пока он проснется. Когда сон полностью отступил, первой мыслью было сказать ей, что он заболел – во рту чувствовался неприятный налет, по разгоряченному телу бежали мурашки, и оно все болело, словно ломались разом все кости. А потом он понял, что обгорел. Что лежит все в той же майке, с красными, как у креветки, плечами, хотя не должен был выходить из дома. И на место недомоганию пришел страх. Но бабушка не выглядела рассерженной, она лишь спросила: