– Но волновало и меня, и Гора, на тот момент все. Беженцы, бедность, гетто, расизм. Это было юношеское противостояние нежелающему помогать таким же людям, как мы, правительству, – Карл посмотрел на Ала в упор крайне серьезным взглядом. – Несмотря на наше взаимное согласие с тем, что нам не обязательно соблюдать общие правила для той цели, которую мы перед собой поставили, например, закон, это не должно было переходить границы.
– Но перешло, – понял Ал.
Он сказал это на автомате, но через секунду понял – его подтолкнул гнев.
– Почему вы решили, что можете нарушать то, что должны соблюдать все? – внезапно окрепшим голосом спросил Ал. – Именно из-за того, что всегда находится кто-то, кто думает, что он может решать за других, ставит себя выше, получается так, что кто-то страдает. Остается без матери, без жены.
Услышав последнюю фразу, Карл невесело хмыкнул, и у него на лице появилась легкая улыбка. Ал осекся.
– Ты прав лишь отчасти, – мягко произнес Карл. – Ты прав, кто-то всегда будет выделять себя среди других. Поэтому равенства не будет. Но тогда кто-то должен взять от мира чуть больше других, чтобы сделать его лучше. Но это огромная ответственность, Саш. Ни у кого не получится сделать такую работу идеально, человек всегда будет недоволен. В наших силах лишь не переставать пытаться.
Карл вновь перевел взгляд вперед, но не на безжизненно лежащего на полу Шизуко, а сквозь него, возвращаясь к рассказу.
– Тогда я думал так лишь отчасти, – продолжил он. – Возвращаясь к тому, о чем я уже говорил, сейчас я понимаю, что с государством, против которого я был тогда настроен, проще сотрудничать, чем бороться. Там у власти стоят такие же люди, как я. Такие же совершающие ошибки или жадные до власти, не важно. Я не искореню это, это неподвластно никому. Но буду пытаться. Влиять, давить, говорить. – Он задумчиво почесал подбородок, и из-за смены освещения лицо его показалось другим. Острые черты стали резче, более внушительными. – Не знаю, когда это понял Гор. Потому что тогда я ушел. Потому что он считал, что может изменить больше, чем может позволить себе человек. Он может, – согласно кивнул Карл. – И поменяет. Но если я считаю, что, если человек ошибся или откусил от жизни слишком много, я не могу просто убрать его, никто не может, хотя бы в этом у нас должно быть хоть какое-то равенство, Гор считал, что мог. Он видел устранение угрозы, ошибки, вреда, а я сломленного или мертвого человека. А именно тогда даже тот, кто в жизни человеком не был, становится на него похож больше, чем когда бы-то ни было.
Секунда потребовалась Карлу, чтобы выйти из своих размышлений, воспоминаний и увидеть того, кому он это рассказывал.
– Ты меня понимаешь? – спросил мужчина.
Ал медленно кивнул.
Цель оправдывает средства. Ал вспомнил, как они с Юдзуру поднимали этот вопрос в одну из их прогулок, когда уже стемнеет, ты опаздываешь домой, но ты не боишься, что тебя будут ругать, отдаваясь спокойствию разговора, где открывается душа. Оба тогда пришли к выводу, что не всегда. Видимо, когда-то пришел и Карл. А Гор нет.
Карл молчал, отвернувшись и от Ала, и от Шизуко, и парень был вынужден спросить:
– Но моя семья…
– Позволь мне сначала сказать о моей семье, – Карл снова закончил фразу за него, словно читал мысли, заранее зная, что Ал скажет, но отчего-то выглядел при этом уже менее настроенным на разговор. – Я не понимал в то время и того, что, если я дал себе право забрать от мира чуть больше, не могу от него отречься. Потому что от начала и до конца – это ответственность. И за то, что забыл об этом, я поплатился.
Острые черты его лица в свете фонаря снова стали жестче, только теперь не величественнее, а больнее.
– Гор убил мою жену.
Карл осекся, и Ал посмотрел на него, но тот глядел на Шизуко. В следующую секунду, он забрал у Ала телефон и посветил Шизуко прямо в лицо. Тот не шевельнулся, но, когда Карл надавил на его веко, чтобы приподнять, зашевелился и плавно, словно змея, вылезающая из кувшина в цирке, поднялся и сел, опершись о дальнюю стену лифта. Сидя неподвижно с ничего не выражающим лицом в тусклом свете фонарика, Шизуко выглядел, как жуткая кукла чревовещателя.
Ал думал, что на этом их с дядей Карлом разговор закончится. Но тот, еще раз убедившись в их безвыходном положении, окинув темноту лифта долгим взглядом, невозмутимо продолжил: