Неприятное чувство, положившее начало тому, что заставило Ала сейчас находиться на кухне, а не все еще неподвижно сидеть в комнате, вернулось и превратилось во что-то отчетливое. Бабушка не врет. Обычно не врет, а сейчас врала. Точнее, врал отец, просто ее словами. Ему было проще передать ей то, что нужно сказать Алу, а не самому ответить на звонок сына. Ведь если Ал продолжит задавать лишние вопросы, а он начнет, отец не сможет на них ответить.
– Трус.
– Чего? – не расслышала бабушка.
– Ничего, – Ал вновь взялся за половник. – Это все, что он сказал?
– Передавал привет тебе, спрашивал, как в школе дела, – ответила бабушка, а потом посерьезнела. – Ты уроки сделал?
– Нет.
– Так чего стоишь тут? Или завтра скажешь в школе, что помимо формы оставил дома еще и домашнее задание?
Ал, которому снова стало лень даже пошевелиться, ответил:
– Ну, забуду один раз, не умру же.
– Как это забудешь? – с возмущением спросила бабушка. – Один не сделаешь, два. А потом что? Дворником работать?
Ал глубоко и тяжело вздохнул, ему было лень отвечать. Он молча вышел из кухни.
– Опять молчит, – услышал он из-за закрывающейся двери. – Все нормально? Как можно так вести себя хоть?
– А сама-то как? – пробурчал Ал на вопрос, заданный с интонацией, словно у него интересуются, все ли в порядке с головой.
– Я? Я лучше всех.
Он не думал, что бабушка услышит. Сейчас сказанная ей фраза звучала так лицемерно, как никогда раньше. Но и правдиво так, как никогда раньше. Может, у нее и впрямь все лучше всех. Потому что она слепо верит отцу, не спрашивая, что за человек к ней приходил. Или не верит, но просто не хочет спрашивать, потому что не хочет в это ввязываться, потому что не хочет нарушать это «лучше всех». Ее отцу удалось от этого всего уберечь. Но сейчас это вызывало не радость за нее, а обиду за себя.
Не стоит злиться на бабушку за то, что она волнуется за уроки. Пусть волнуется за них, а не за то, о чем беспокоится сейчас Ал. Не стоит ей переживать не за грязную одежду, а за то, что до ее внука снова могут добраться, снова попытаться убить.
Вдруг Ала настигла странная, мрачная мысль, но за которой последовало спокойствие. Большинство из тех людей, которые пытались его обидеть, мертвы. Он отрекался от этой мысли все детство, хотя она была так же неотвратима, как сама смерть. Которую он видел.
В ту ночь, когда его мать зарезали у него на глазах, эта отобранная жизнь не была единственной. За ними пришло четверо. Одного, что все списали на самооборону, того, кто убил маму, отец ударил ломом. Через несколько лет Ал узнал, как факт, о смерти еще двоих. Тот, кто пытался его зарезать пару лет спустя, сбежал в штат в другом конце страны. Тот, кто перед переездом в Японию и ставший его причиной, держал в гараже, и пытался застрелить, сам был застрелен на месте. Еще один явно больше не будет испытывать судьбу.
Те люди были готовы лишить жизни ребенка, тогда почему они сами не заслуживали смерти? Но тошно было думать, что бы сказала бабушка или Юдзу на такие мысли, на количество людей, убитых за него. И половина из них – убита отцом.
Ему, как и его отцу из этого не выбраться, поэтому смысла врать друг другу не осталось. Мирон лишь пытается убедить себя в том, что его сына еще можно спасти, уберечь. Но Алу от недостатка информации не безопаснее. И если уж отец решил сжечь очередной мост, пусть бросает Алу спасательный круг, пока тот будет добираться вплавь. Потому что Ал сделал вид для бабушки, что сел за уроки, чтобы через несколько часов после того, как она уснет, покинуть дом, чтобы отправиться в плаванье.
***
Центром города считалось несколько наиболее оживленных районов, где находились значимые городские пункты: мэрия, больница. Рисовые поля отделяли эту часть Хигашиюри от реки Ишизава. Деревья окружали весь город, и в каждой части леса можно было наткнуться на синтоистские храмы, будь то небольшая деревянная конструкция или камень или столб с вырезанными на них надписями. Храмовые здания встречались редко. Иронично, что одно из них находилось недалеко именно от нынешнего центра города, хотя построено было многим раньше.
У Ала был план, небезопасный, безрассудный и глупый, но он не трусил, упорно шел по темноте к своей цели. Он понимал, что щекочущее покалывание скоро сменится на боль в желудке от волнения. Ноги стали ватными еще на конце его улицы. Ал был благодарен им за то, что они дали ему спокойно и относительно тихо покинуть дом, не разбудив бабушку. Но сейчас они доставляли намного больше проблем. Идти по лесу, где было слой снега и грязи был значительно выше, чем в городе, подсвечивая дорогу лишь закрытым пальцем фонариком на телефоне, да ещё и на ватных ногах было невозможно. В очередной раз, когда ступня Ала повалилась в какую-то яму, а желудок подскочил к кадыку, он подумал не вставать, чтобы снова упасть через несколько секунд, а ползти на коленях, но тут же отмел эту идею. Может, стоило лучше заниматься физкультурой.