«Пожалуйста, не дайте меня убить».
Ал в это уже не верил, не хотел верить, не считал логичной любую религию, боялся, что его покарают за то, что он не верил, сомневался, и считал лицемерным, что сейчас молится, несмотря на то что не верил. Но больше ему ничего не оставалось. Сам он никто против пули.
А еще он подумал о маме. Если Бога нет, она не смотрит на него с небес. И хорошо, что не смотрит. Ей лучше было не видеть, как ее сын подвергает себя опасности. Но эта мысль была такой печальной, что он чуть не расплакался.
В храм он так и не вошел. Обошел здание справа и решил залезть на крышу по деревьям. Теплые, но слишком большие для него меховые калоши скользили по дереву и так и норовили слететь с ног, а бабушкина шапка сползала на нос. Ал был уверен, что в храме никого нет, иначе бы его пыхтение услышали даже изнутри. Едва не свалившись с крыши и сбросив с нее пригоршню снега, Ал пополз по карнизу пластом, понимая, что оставляет след на заснеженной черепице, который увидит каждый, кто решит выглянуть из створчатого окна второго этажа.
Он зацепился руками за перилла балкончика, огибающего весь этаж, и пополз к южной стене здания. Здесь не было дверей, как на восточной и западной стороне, но были окна. Ал приблизился к одному из них и попробовал приоткрыть. Хоть храм не был заброшен, и каждое утро сюда приезжал священник, мальчик почувствовал запах пыли. Ставни наверняка закрывали на зиму, причем с обеих сторон, но явно не на ключ. Более того, между внутренними листами бамбуковой бумаги и внешними деревянными пластами имелось некоторое пространство. Проблема была в том, что Ал в него не помещался. Он обернулся, вглядываясь в чернеющую темноту леса. Воображение тут же начало вырисовывать силуэты людей и призраков, в шуме ветра послышались шаги и стоны. Ал вернул взор к ставням. Забрался на деревянный каркас, зацепившись за верхнюю балку, на которой был закреплен лист плотной коричневой бамбуковой бумаги, и тут же спрыгнул обратно на балкон. Пол под ним опасно дрогнул и скрипнул. Ал прислушался, на этот раз не оборачиваясь, но кроме ветра ничего не услышал. Если он упадет, не будет даже сугроба, чтобы смягчить падение.
Ему вдруг вспомнилось, как когда он был маленьким, его завели в помещение, где было практически нечем дышать от клубящегося повсюду пара и запаха дерева. Когда его выводили, Ал думал, что сейчас наконец окажется в нормальном месте, где сможет дышать, но вместо этого все так же в трусах оказался на улице посреди сугробов, которые у стен зданий были выше него. Сначала ему было хорошо: ночной мороз приятно пощипывал кожу. Потом он начал чувствовать, словно внутри него бегают холодные жучки – он начал замерзать. Затем крик мамы: «Не надо!», и обжигающий холод – папа толкнул его в сугроб. У Ала текли сопли, и он два дня не ходил в садик, а мама сидела с ним и поила его слишком горячим чаем, и молоком с пенкой. Но его тогда волновало лишь то, что он обиделся на папу.
Теперь он так же чувствовал обиду на отца и ту же неприязнь к невозможности надеть что-то теплое на морозе. Хотя, возможность была, однако Ал решил оставить свою, точнее, бабушкину, куртку, которую она надевала только в огород, зажатой рядом с ним между ставнями. Шапку и калоши так же пришлось отставить. Последние еле влезли между двух резных деревяшек и выпирали из-под бамбуковой бумаги. Ал, дрожа всем телом и стуча зубами, отчего почему-то словно становилось теплее, залез обратно на подоконник. Голову пришлось повернуть в бок, а самому наклониться, однако он смог-таки задвинуть ставни, чтобы его не было видно ни внутри, ни снаружи здания.
Он подумал о бабушке. Что, если она потеряла его? Подумала, что он пошел в туалет, а потом снова проснулась и поняла, что что-то не так. Пошла во двор, поняла, что дверь в дурно пахнущую деревянную коробку открыта, а за ней никого нет, выглянула на дорогу. Спросонья она могла не сразу сообразить взять телефон – никак не привыкнет к тому, что эти маленькие коробочки теперь есть у всех. Позвонит Алу, потом зачем-то сыну. Не за тем, чтобы сказать, что мальчик пропал, а в надежде, что он, находясь в другой стране, знает, где ее внук, его сын. У Ала защипало в глазах – она не заслужила всего этого. От дальнейших тяжелых мыслей его спасла затекшая нога.
Ал пошевелился, попробовал переставить ногу, но случайно зацепился за нижнюю деревяшку ставней, на которой держалась бамбуковая бумага. Попытался тихо вытащить ее, не вышло, слегка дернул – с тихим скольжением окно приоткрылось. Ал замер, но в храме было тихо. Зато теперь ему открылась комната второго этажа. Он не видел ни лестницы, ни алтаря, лишь чернеющий на противоположной стене гобелен. Наверняка с изображением божества этого храма, как думал Ал, Аматэрасу. Ему вдруг стало не по себе, и мальчик уже хотел закрыть ставню, как что-то привлекло его внимание. Что-то блеснуло в темноте, на полу. Ал даже подумал, что это снег, каким-то образом пробравшийся внутрь храма, но это оказалось что-то другое. Мальчик посмотрел себе под ноги. Оказалось, что весь пол застелен чем-то похожим на целлофановый пакет. Нет, не пакет, пленку. Такой отец обвешивал седзи и стелил на пол и на мебель, когда белил потолок у бабушки в доме. Неужели в храме ремонт? По спине резко пробежали мурашки, а в груди зашевелилось что-то неприятное. Он закрыл ставню.