– А мама еще говорила, что у меня волосы отрасли. А тут скоро хвостик можно будет завязывать.
Юдзуру провел рукой по спутавшимся волосам на затылке Ала, и от его холодной ладони по коже пробежали мурашки.
– Подаришь мне бантики, – съязвил Ал. – Может пойдем…
– Мальчики, можете уступить?
Они одновременно развернулись, едва не стукнувшись лбами. За ними стояла женщина с ребенком – девочкой лет трех. Ал видел ее маму раньше, она запомнилась своими объемными волосами и очками, но не знал, да и не задумывался, что она из семьи, живущей напротив, у которой есть ребенок.
– Вы все равно не качаетесь, – мягко заметила женщина.
Ал слышал ее, словно находясь в каком-то вакууме, так он слышал бабушку, когда пытался различить шум моря в ракушке, зажимая при этом второе ухо. Он никогда не видел, чтобы на этой площадке гуляли с детьми, как ни странно. Лишь пару раз мельком.
Оказывается, Юдзуру уже согласился освободить качели и теперь дергал Ала за рукав.
– Мама, у этого мальчика странные глаза. Он нас не понимает.
Девочка, прямо как Юдзуру, оторвала ручки от каймы ее красного платья и подергала маму за штанину. Обычно Ал плохо понимал японских детей, но эту фразу услышал отчетливо.
– Нет-нет, извините, – пробормотал он в ответ, спрыгивая с деревянного сиденья. – Просто задумался.
Они отошли с Юдзуру к лавке во дворе, а Ал все никак не мог оторвать взгляд от качающегося ребенка. Да что с ним такое? Такую сентиментальность он проявлял в последний раз, когда ему было семь. А сейчас именно столько лет прошло со смерти мамы, так что с ним такое?
Но он просто не мог смотреть на то, как кто-то другой, кроме него качается на этих качелях, не так, как они раскачивались с Юдзуру, пока поручни не начинали биться о верхнюю балку, а конструкция – шататься, а слегка, словно это ветер покачивает качели, как и ветки на деревьях; как кто-то скатывается с этой горки; сидит на этой лавке и не пачкается мороженным. В тот раз, когда Юдзуру оставался у него ночевкой, Ал вспомнил, что у него есть фотографии со всех этих мест на площадке, фотографии с мамой.
– Если хочешь, давай уйдем, – предложил Юдзуру, который просто не мог не заметить изменения в лице друга. – Это из-за мамы, да?
– Н… да, – ответил Ал и снова потер глаза, они уже начали болеть и наверняка были красными.
Он хотел сказать что-то еще или хотя бы посмотреть на друга, чтобы показать, что все нормально, но не смог в обоих случаях.
Оставаться на месте – трусость.
Наверное, он все же не так понял слова Клиффорда.
– Можем зайти в магазин за чипсами. Я угощаю.
– Нет, – оборвал Ал, не успел Юдзуру закончить, а уже потом просто не мог не продолжить, чтобы смягчить свою резкость. – Я не знаю, что со мной происходит. Я в последнее время так часто вспоминаю о маме, скучаю, как маленький. Ты скажешь, что это логично, и в этом нет ничего странного, но такого раньше не было. Слишком много лет прошло, достаточно, чтобы я так не скучал.
Он в упор посмотрел на Юдзуру, на чьем лице редко ярко отражались эмоции, и сейчас – не исключение. Однако Ал к этому привык, в этом не читалось равнодушие, но наоборот, какое-то всепоглощающее спокойствие.
– Может, потому что ты начал чаще ссориться с отцом? И с бабушкой? – предположил Юдзуру. – Поэтому теперь скучаешь по маме. Она ведь не ругалась так часто.
Ал наморщил нос, вспомнив свое представление в конце того учебного года, но задумался. В словах Юдзуру был смысл. Конечно, он не знал всего, но в общем был прав. Отец не был единственной проблемой, а мама была не просто тем человеком, который не ругался. Она ругалась, чаще, чем папа, но воспоминания о ней были тем далеким отголоском счастья, потерянным еще в детстве. Счастьем, которого из-за навалившихся теперь проблем, стало категорически не хватать, которое он ощущал пять минут назад. Если бы не эта злосчастная девчонка в этом идиотском красном платьице… Ребенка винить нельзя. Но это не отменяло того, что на смену удовлетворению пришло странное неприятное оцепенение. Если это взросление, Ал не хотел взрослеть.
– Так, тебе уже пора? – спросил Юдзуру.