— А я тут при чем? — удивился Шкиль, подозрительно крутя носом на огромный мешок.
— Хотим мы соседа засудить за диверсию и срыв торжества, сурово поведали куркули. — Нам сказали, что вы как раз по таким делам мастер, недавно суд выиграли… Мы и костюмы измазанные в мешок вот сложили и вам доставили…
Шкиль смотрел на их сумрачно-упертые физиономии кирпичного цвета и вдруг ясно понял, что теперь к нему надолго прилипла кличка «дерьмовый адвокат».
1993 г.
По заветам «ученой сучки»
Установлено, что гражданин, отмечавший свой юбилей, кончил жизнь самоубийством без признаков насилия, т. е. повесился правильно.
Мотя Блудаков вошел в кабинет адвоката Шкиля и растекся своим обильным телом по креслу.
Это был тот еще фрукт. На вид ему было за тридцать, а на самом деле всего двадцать пять лет. За нос, похожий на клюв, торчавший между массивными, как у бульдога, щеками, крохотный, как куриная гузка, ротик Шкиль про себя называл его совой. Назвать Блудакова филином не представлялось возможным из-за того, что во всем его облике было что-то неоспоримо бабье. И вообще Шкиль про себя был уверен, что Мотя — тайный извращенец и никто не убедил бы его в обратном. Больше того, не было порока, который в его глазах не монтировался с Мотей. Он годился на все. На самом деле родители при рождении дали ему звучное и удалое имя Мстислав. Но оно настолько не подходило ему, что как звали его в самом раннем детстве Мотей, так и продолжали звать всю последующую жизнь. Шкиль был убежден, что времена, когда Мотю все-таки переименуют обратно во Мстислава, не наступят никогда.
Но, кроме отталкивающей внешности, противного голоса и гнусного отношения к человечеству в целом, Мотя Блудаков был наделен быстрым умом и вполне профессиональной хваткой. Правда, абсолютный цинизм и неприкрытое самодовольство делали его ум однообразным и негибким. Он вообще никогда не принимал во внимание соображения приличия, ему были непонятны слова «долг» и «честь», а это порой ограничивало фантазию и адекватность реакции, считал Шкиль, который и сам ставил долг и честь не слишком высоко, но понимал, что раз они существуют, то и их следует принимать во внимание для пользы дела.
Несмотря на это, Шкиль взял его в свою фирму.
Случилось это так. Мотя учился в Москве, в каком-то новоучрежденном в бурные времена перестройки университете, естественно, на экономическом факультете, поближе к деньгам, но оказался замешан в какой-то грязной истории и был вынужден вернуться в Лихоманск. Армия ему не грозила, он давно уже был обладателем белого билета, и семейство начало пристраивать «ребенка» на непыльную работенку. Но тут Мотя проявил неожиданную самостоятельность. Оказывается, общение с правоохранительными органами во время скандала в столице произвело на него такое впечатление, что он решил во избежание будущих осложнений стать адвокатом. Таков был его способ мыслить: не исключить всякую возможность попадания в грязные ситуации, а приобрести необходимую сноровку и знания, чтобы выпутываться из них без особых осложнений. Поэтому Мотя решил пристроиться для начала в адвокатскую фирму, чтобы набраться кое-какого опыта, а потом поступить заочно на юридический факультет. Конечно, с его взглядами на жизнь другого выхода у него не было. Ну и, естественно, он пришел к Шкилю — самому продвинутому и успешному адвокату в городе.
Шкиль, конечно, навел справки и узнал, на чем конкретно Мотя погорел. Оказалось, что в Москве Мотя устроился подрабатывать в какой-то продюсерский центр «Экстрим», который занимался организацией корпоративных и частных праздников и вечеринок для «новых русских». А погорел Мотя на том, что вместо легальных проституток поставлял для корпоративных и частных увеселений своих однокурсниц и требовал за них повышенный гонорар — «за интеллигентность и культурность». Как рассказал потом сам Мотя, однокурсницы ставили только одно условие — чтобы родители не узнали. Все остальное они воспринимали как забавное приключение. Причем среди них были детки из столь богатых семей, что ушлый Мотя стал их еще и шантажировать и собирать с них вполне солидный оброк.