В имплантированном динамике запели птицы — вызов; который час? Полчетвертого? Впрочем, все ведь знают, что Шурка никогда не спит…
— Шура? Это Ким. Что ты делаешь?
— Сплю…
— Спишь?! Ах да… Шура, я сейчас в беседке, Пан рассказал мне о твоих… о твоей беде.
— Да, — после паузы пробормотал Шурка. — И что?
— Я могу чем-то тебе помочь?
— Ты? Помочь мне может только Пан… Он не хочет.
— Малый… Перестань обижаться на Пана. Попробуй рассказать мне… снова поговорить… может быть, станет легче?
— Вика… — выговорил Шурка. — Виктория Викторовна третьего дня сказала, что наши с ней отношения себя исчерпали. Давно. И что пора привести форму в соответствие с содержанием… И что ребенку, кстати, в двенадцать лет уже практически не нужны родители… Что, ты не удивлен?
— Я давно заметил, что твои отношения с Викой…
— Себя исчерпали?
— Что Вика не относится к тебе, как раньше.
— Почему я сам этого не видел?
— Ты ее любишь.
— Ерунда. Вовсе нет. Она была моим другом. Я так думал.
— Как Юлька?
— На практике. Прислала открытку с хмурым таким ежиком. Ежик курит сигару и говорит: «Дело житейское»… Почему и Пан, и ты воображаете меня глупым обидчивым мальчиком? Да, я не могу так легко пережить… это. Если бы Пан помог мне… чуть-чуть поддержал… спроси у него, Ким: кому на земле было бы от этого хуже?!
— …А откуда наш визик знает, какая погода будет завтра? В нем тоже Пандем сидит?
— Это машина, — сказала Юлька Тамилова, не отрываясь от коробки с косметикой. — В нем нет никакого Пандема, это разные хитрые поля, лучики, электрончики летают…
— Не надо мне про электрончики! — возмутилась трехлетняя Ева. — Я сама тебе схему могу нарисовать! Ты мне только скажи, откуда он все знает: номера каналов, например…
Юлька уронила голову на руки. Ева действовала ей на нервы; прочие воспитанники младшей школьной группы, где Юлька проходила педагогическую практику, занимались кто чем — мирно синтезировали хлеб из реактивов детского набора «Юный пищевик», восстанавливали под микроскопом разбитую «игралку» или кормили кроликов. Одна только Ева, питавшая к Юльке особое расположение, не отходила от стола и не давала жить.
— Поставить тебе кино? — безнадежно предложила Юлька.
— Кино я себе и сама поставить могу, — возразила Ева. — Поговори со мной, пока мама не придет.
— О чем? Тебе не надоедает все время болтать?
— Не-а, — Ева помотала головой. — Слушай… А правда, когда ты была маленькая, Пандем с тобой разговаривал все время, а не только в беседке?
— Правда, — устало призналась Юлька.
— Вот было классно, — завистливо вздохнула Ева. — Я, вообще-то, просила Пандема, чтобы он со мной почаще играл… А он говорит, что я должна больше думать сама. А что я могу придумать сама? Вот я тебя спрашиваю, в визике Пандем сидит или нет, а ты не отвечаешь… А спросила бы у Пандема — он бы мне сразу четко сказал, да или нет, и все…
Юлька уныло смотрела в зеркало. Биокрем, делающий кожу темнее, действовал еще не в полную силу, но Юлька уже понимала, что его придется отменять. Ну не идет ей имидж негритянки… Попробовать золотистый оттенок?
— А как это было? — не умолкала Ева. — Когда Пандем сперва все время был с тобой, а потом сказал, что только в беседке? Ты, наверное, ужасно огорчилась, да?
— Ничего я не огорчилась, — сказала Юлька резковато. — Тоже мне потеря…
Ева смотрела на нее долго и внимательно. Потом тихо, без единого слова отошла; Юлька вытащила из коробки штамп-татуировку. Повертела в руках, положила обратно. Не миновать «ниже среднего» за практику. Ну и Пандем с ними — она все равно раздумала быть педагогом…
У экстремальной молодежи принято вживлять гибкие сенсоры. Многие делают вместо волос… Иногда красиво. Скажем, идет парень, а появляется девушка в его вкусе — волосы сразу дыбом, и искры бегают… Красиво, смешно. Потешно. Говорят, эта мода пришла из красного слоя. Наверное…
Половину ее группы забрали родители, половина перешла к вечернему воспитателю. Вэйра Георгиевна недовольно разглядывала Юлькин макияж. «Пусть смотрит, — подумала Юлька. — Наверняка сегодня же попрется в беседку и спросит у Пандема, почему он допускает такое падение нравов среди молодежи…»
Юлька рысью выбежала из ворот школьного комплекса. Прыгнула на транспортер, потом на другой, потом на третий; беседок вокруг было как грибов, но Юлька никак не могла решиться. Никак не могла…
Может быть, вот эта, большая, двухэтажная? Нет, лучше вон та, на углу, башенка с зеркальными окнами. Юлька потрогала дверь — никого нет; тогда она вошла — изнутри окна были витражные, непрозрачные — и уселась в деревянное кресло, обхватив себя за плечи.
«Привет».
Юлька обняла себя крепче. Подняла голову к плоскому экрану, с которого без улыбки смотрел знакомый — слишком знакомый… кто он ей? Человек?
— Пан, почему так? Пан, почему? Ты же их свел? Это же ты их свел почти пятнадцать лет назад — значит, они подходили друг другу? Ты же не мог ошибиться?
— Я не сводил их — я же не сваха! Они сами друг друга нашли… Но люди меняются со временем. Потому что они люди, а не камни какие-нибудь. Хотя и камни тоже меняются.
— Не верю. Как полет летящего камня — траекторию — можно высчитать, так и человеческие отношения… Зная все, что знаешь ты… Учитывая каждое событие в прошлом и будущем…
— События в будущем учитывать нельзя. Они не предопределены…
— А что такого случилось? Ни одного события в их жизни, которого ты не мог бы просчитать заранее… Рождение ребенка, ссоры с дедушкой Алексом… Работа… Ничего особенного…
— Тебе сколько лет?
— Двенадцать.
— А иногда мне кажется, что ты старше меня… Судя по твоим речам…
— Ничего смешного! Я не спорить к тебе пришла… Я вот что: соедини их заново. Я так хочу.
Пандем молчал. Смотрел.
— Значит, так, — сказала Юлька, и ей самой показалось, что внутри ее голоса прозвучал упрямый голос дедушки Алекса. — Или ты их снова соединяешь — ты можешь, я знаю…
— Они у нас люди или кто? Куклы?
— Они муж и жена! Они мои родители и должны жить вместе! Чего бы там им не хотелось!
— От того, что они не будут жить вместе, они не перестанут быть твоими родителями…
— Пан, не мути воду… Ты меня любишь?
Тот, кто смотрел с экрана, мигнул.
— Да.
Сказано было коротко и кротко. У Юльки по спине пробежали мурашки: она сразу поверила. Как верила уже много раз.
— Пан… Милый… Послушай меня. Только послушай. Ты ведь можешь это сделать. Никому не будет хуже. Будет лучше! Пусть мама… Молчи! Я все знаю, что ты мне скажешь. Но это ведь особенный случай. Ты признай: я ведь особенный ребенок тоже… Другим хоть бы что, пусть их родители хоть на Полярной платформе… А я так не могу! Ну пожалей ты меня… Никто ведь не узнает, что ты отступил от своих этих проклятых принципов… Пожалуйста!
— Пятнадцать лет назад, — глухо сказал Пандем, — другая девочка… Она была чуть постарше. Хотела выйти замуж за твоего отца. Она его действительно любила. И говорила очень похоже… Только если бы я тогда «подсудил» ей, тебя бы не было, Юль…
— Если ты меня не послушаешь, — сказала Юлька тихо, — значит, я для тебя — ничто.
— Это неправда. Юлька, ты для меня очень многое. Ты — это часть меня. Тебе надо не темный и не золотистый, а наоборот, бело-розовый, очень светлый оттенок лица, и тогда ты сможешь хорошо менять цветовую гамму глаз…
Тот, что смотрел с экрана, протянул вперед руку; в руке было круглое зеркало, и Юлька увидела в нем свое отражение — со светящейся молочным светом кожей, с вишневыми выразительными глазами — тот самый эффект, который она тщетно пыталась отыскать в коробке с новейшей косметикой.
Юлька облизнула губы.
— Я знаю, каково тебе, — тихо сказал тот, что смотрел с экрана. — Твоим родителям не легче… Позвони отцу.