Я ещё постоял немного, вглядываясь в воду, но озеро было пустынно и безмолвно. Холод пробирал до костей, и дело было не только в мокрой коже.
Кое-как натянув на мокрое тело одежду дрожащими руками, я поспешил обратно в деревню, стараясь не думать о произошедшем, но образы Марины, её холодные губы и мёртвая хватка настойчиво лезли в голову. Лесная тропинка теперь казалась ещё темнее и страшнее. Каждый треск сучка под ногой заставлял вздрагивать. Мне чудилось, что кто-то следит за мной из-за деревьев, что я слышу тихий смех за спиной. Я почти бежал, пока не увидел спасительные огоньки в окнах деревенских домов.
«Да чего я волнуюсь, собственно? Всё же нормально. Ну повстречался с какой-то дурёхой, и что?»
Войдя в хату, я с облегчением перевёл дух. Бабушка к этому времени была уже дома, сидела за столом на кухне и заваривала себе чай с травами. В доме пахло мятой и чабрецом.
— Ну, накупался? — спросила она, не оборачиваясь. — Я уж думала, ты там до свету сидеть будешь. Чайку-то налить? Продрог небось.
Она подняла взгляд и заметила моё состояние.
— Что случилось?
Я рассказал ей всё как на духу: и об озере, и о ненормальной девушке, посетовав на её пугающие странности и внезапное исчезновение. Бабушка слушала внимательно. Её лицо становилось всё серьёзнее, а глаза темнели. Она отставила кружку с чаем, когда я закончил.
— Вот теперь и думаю, ба, не зря ли я её там оставил? Вдруг с дурёхой что произойдёт? Утонет, гляди ещё.
— Маринка? Лукьянова? — переспросила она тихим, изменившимся голосом, не обратив внимания на мои слова.
— Ну так она сказала, — пожал я плечами, присаживаясь на стул.
Ноги всё ещё немного дрожали.
— А что? Ты её знаешь?
Бабушка медленно подняла руку и перекрестилась на старую, потемневшую от времени икону в углу.
— Так ведь утопла девка в прошлом годе! В самый канун Купалы это случилось. Муж её, Иван, гуляка тот ещё, ушёл к другой бабе, городской какой-то, а она с горя и утопилась в озере нашем.
Бабушка замолчала, глядя в окно, за которым сгущалась тьма.
— Нашли её на следующий день только, за камыши зацепилась. Синюшная вся была, страшная…
Голос её чуть дрогнул.
— Когда её из воды-то тянули, наши бабы крестились. У неё рот был илом забит, а руки в кулаки сжаты, да так, что ногти в ладони вонзились. Глаза ей закрыть не могли никак, всё открывались обратно. Так и схоронили с открытыми. Ох, грех-то какой на душу взяла.
Бабушка тяжело вздохнула и снова перекрестилась.
— Мавка это была, Вадимка. Утопленница. Нечистая сила.
Я недоверчиво уставился на бабушку, чувствуя, как по телу пробегает новая волна холода. На этот раз леденящего. Слова её звучали обыденно, но от этого становились только страшнее.
— Мавка? — переспросил я шёпотом. — Да ну.
Голос отказывался слушаться. В ушах зашумело. В голове мелькали различные мысли, которые также быстро исчезали. И я, кажется, припоминал мелкую девчонку у Лукьяновых, но тогда я не обращал на неё внимания. И связать её с нынешней девушкой, которая за годы повзрослела и повстречалась мне на озере, даже не мог.
— Вот тебе и да ну, — проговорила бабушка, глядя мне прямо в глаза. — Говорю тебе, она самая. Заманить тебя хотела, нечистая. Утащить в свой омут. В Купальску ноченьку они особливо сильны, выходят из воды, ищут живых. Они не просто топят, Вадимка. Они зацеловывают до смерти на дне. Или защекочут, пока человек не захлебнётся в судорогах. И всё время смеются. Вот она тебе и говорила, что весело будет.
Её слова отозвались ледяным ужасом в мозгу. «Весело». Теперь эта фраза приобрела совершенно иной, дьявольский смысл.
— Хорошо, что ты отказался, отверг её. Силой не взяла, так красотой да лаской пыталась. Это счастье твоё, что духом силён оказался да вырвался. А то лежать бы тебе с ней на дне озера, пока вода не сойдёт.
Я по-прежнему сидел, как громом поражённый. Слова бабушки гулким эхом отдавались в голове. Мавка… Утопленница… Холодные губы, ледяное прикосновение, отчаянная попытка утащить на дно. Всё это разом сложилось в жуткую невероятную картину.
— Да ну, ба, — пробормотал я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Может, обозналась ты? Мало ли Марин на свете. Да и на вид она… живая была.
Бабушка поставила на стол кружку с дымящимся чаем. Её морщинистые руки слегка подрагивали.
— Покажь-ка плечи, — велела она вдруг.