— Зачем?
— Покаж, говорю.
Я нехотя задрал футболку. Бабушка ахнула, увидев синяки.
— Господи, милостивый… — прошептала она, крестясь. — Это её метки. Трупные пятна. Видишь, какие чёрные? Это мёртвые пальцы тебя держали, Вадимка.
Я ощутил новый приступ животного ужаса.
— Ох, милок, — вздохнула она, покачав головой. — Энто нечисть в Купальску ноченьку силу особую имеет. Лукьяновых Маринка, голубоглазенька, светленька, такая и была?
— Ну да.
Бабушка вновь принялась говорить, повторяя то, что я уже слышал:
— Ох, беда-то. Да, в прошлом годе схоронили, аккурат опосля Купалы. Повторю, Иван-то её, муженёк, срамник, к городской фифе убёг, а она, дурёха, с горя в озеро и сиганула. Тело-то всплыло уж потом, синее да распухшее. А душа её неприкаянная теперяча там мается, женихов себе ищет.
Она пригубила чай, внимательно глядя на меня.
— Оне, мавки-те, знашь, каки? Красотой неземной заманут, речами сладкими улестят, а потом в омут свой и уволокут. Хорошо, что ты сильный духом оказался, оттолкнул её. Не поддался чарам. А то быть бы тебе с ней на дне, хладным да бездыханным. Ишь, «весело ей»! Весело им, когда живую душу губят.
Она погрозила кому-то в пустоту сухоньким кулаком.
— Да уж…
Я вспомнил её усмешку, когда я вырвался. Усмешку, от которой теперь по спине пробежал мороз. Это было что-то хищное, совсем не человеческое. Да, точно.
— Так, а, что ж теперь? — спросил я, чувствуя, как остатки скептицизма испаряются под напором бабушкиных слов и собственных воспоминаний.
— А ничо, — пожала плечами бабушка. — Молиться надо. Да к озеру тому боле не ходи ночами, особливо в Купальску неделю. Она теперяча тебя запомнила. Будет ждать. Оне злопамятные, нечистики-те.
Той ночью я почти не спал. Каждое слово бабушки, каждый шорох за окном заставлял вздрагивать. Образ Марины стоял перед глазами. Её голубые глаза, мокрые светлые волосы, прилипшие ко лбу. И это жуткое ощущение холода, которое я испытал в её объятиях. Губы её, да, они были как лёд. Я всё списывал на прохладную воду, но теперь… теперь это была совсем другая история.
Мне казалось, что я слышу её смех, тихий, переливающийся, доносящийся откуда-то издалека, со стороны озера. Я вставал, подходил к окну, но за ним была лишь тихая, залитая лунным светом деревня. Старые дома дремали под звёздным небом, и ничто не нарушало их покой. Правда, только мой собственный покой теперь был нарушен.
Синяки на плечах ныли какой-то тупой болью. Я трогал их и морщился. Кожа в этих местах казалась ледяной на ощупь, словно прикасаешься не к живой плоти, а к мертвечине. Впрочем, бабушка уверила, что они сойдут.
Под утро я задремал, но сон был тревожным, полным теней и приятных прикосновений. Мне снилось, будто я снова на озере, и Марина зовёт меня по имени. Её голос одновременно сладок и печален. Она стоит на берегу, нагая, и манит меня рукой. Я хочу пойти к ней. Какая-то неведомая сила тянет меня, но ноги будто прирастают к земле.
— Ах, вот ты, значит, как!
А потом её лицо искажается, глаза вспыхивают недобрым огнём, и она бросается в воду, превращаясь в тёмный водоворот.
Проснулся я в холодном поту. Солнце уже вовсю светило в окно, чирикали воробьи. Утренний свет немного разогнал ночные страхи, но неприятный осадок остался.
За завтраком бабушка была молчалива, только нет-нет да и поглядывала на меня с тревогой.
— Как спалось-то, внучок? — спросила она наконец, ставя передо мной тарелку с горячими оладьями.
— Да так, — неопределённо махнул я рукой. — Не очень.
— Оно и понятно, — кивнула бабушка. — Нечисть душу мутит. Свечку-то в церкви за неё не поставишь… Но сходи к речке, брось хлебца да скажи: «Царствие тебе небесное, отпусти меня».
Я никогда не верил во весь этот бред, но сейчас слова бабушки не казались пустыми суевериями. Что-то действительно произошло там, на озере. Что-то, что выходило за рамки обыденного.
Холод её губ, её сила, с которой она тащила меня на дно, её внезапное исчезновение… Это трудно было объяснить простой случайностью или игрой.
На обратном пути, зайдя в церковь, набрав святой воды, я вернулся домой. Бабушка тут же взяла бутыль, обошла с молитвой все углы в доме, окропляя их. Потом велела мне умыться святой водой и немного отпить.
— Вот так-то лучче, — проговорила она, убирая воду. — Теперь, Бог даст, отступится от тебя нечистая. Но всё одно, к озеру больше ни ногой покамест. Понял меня, Вадимка?