Я кивнул. Желания возвращаться на озеро у меня не было совершенно.
Часы потекли медленно. Я старался отвлечься, помогал бабушке по хозяйству, читал. Но образ Марины не отпускал. Иногда, закрыв глаза, я снова видел её лицо, слышал её голос. И каждый раз по телу пробегала дрожь.
Этим же вечером, когда солнце уже садилось, я сидел на крыльце, глядя на темнеющий лес, за которым скрывалось злополучное озеро. Вдруг до моего слуха донеслась тихая мелодия, похожая на женское пение. Она была невероятно красивой и печальной, и шла, как мне показалось, именно со стороны озера. Сердце моё замерло. Песня манила, звала, обещала что-то неведомое.
Я вскочил, всматриваясь в сумерки. Пение стало чуть громче, и мне почудилось, будто среди деревьев мелькнул светлый силуэт. Я шагнул с крыльца, не понимая, что и сам делаю.
— Не ходи туды! — раздался за спиной строгий голос бабушки.
Она стояла в дверях, скрестив руки на груди.
— Слышишь? Энто она тебя опять кличет. Не поддавайся.
Песня оборвалась, как будто кто-то невидимый её взял и выключил. Силуэт в лесу исчез. Но тут я заметил что-то странное. Во дворе, на сухой пыли, виднелись следы. Мокрые следы босых ног. Они вели от калитки к нашему крыльцу и обрывались у самых ступеней.
— Ба, ты видишь? — прошептал я, указывая на следы.
Бабушка посмотрела туда, куда я показывал, и лицо её побелело.
— Вижу, — глухо пробормотала она. — Господи, помилуй. Она приходила. Искала тебя.
— А ты тоже слышала пение? — спросил я, повернувшись.
— А то ж, — кивнула она. — Уши-то у меня пока слышат. Говорю ж тебе, запомнила она тебя. Ищет встречи. Ох, не к добру это, Вадимка, не к добру. Надобно что-то делать.
— А что делать, ба? — спросил я с тревогой.
Мне было не по себе от мысли, что невидимая сущность охотится за мной. Вот уж кому скажи из друзей, никто не поверит. Примут за психа.
Бабушка надолго задумалась, глядя куда-то вдаль.
— Есть одно старое средство, — проговорила она наконец. — Заговор надобно прочитать у воды, да оберег сделать. Завтра поутру, как солнышко встанет, пойдём с тобой к речке. Не к озеру, нет. К речке, где вода проточная. Она нечисть смывает.
На следующее утро, едва рассвело, мы с бабушкой отправились к небольшой речушке, протекавшей за деревней. Бабушка несла с собой узелок. Подойдя к воде, она развязала его и достала оттуда старый, почерневший серебряный крестик на простой верёвочке и пучок сухой полыни.
— Снимай-ка рубаху, — велела она.
Я подчинился. Бабушка зажгла полынь, и горьковатый дым окутал нас. Она что-то долго шептала над водой, потом окунула крестик в реку и надела его мне на шею.
— Носи, не снимай. И помни слова мои: чужой души не бери, на зов обманный не иди, крестом святым себя храни.
Её голос был вполне твёрд, а взгляд серьёзен. Я чувствовал, как от крестика исходит лёгкое тепло. Дым от полыни немного кружил голову.
— А теперь ступай, Вадимка, — сказала бабушка. — И помни, Купальская сила ещё бродит. Не искушай судьбу. Возвращайся в город свой завтра. Здесь тебе пока опасно.
Спал я в ту ночь тревожно, проваливаясь в липкое, душное забытьё и снова выныривая из него. За окном стояла глухая, неестественная тишина. Ни сверчка, ни собачьего лая, а только мёртвое безмолвие.
Проснулся я резко, будто кто-то толкнул меня в плечо. В комнате было темно, и только лунный свет сочился сквозь занавески, рисуя на полу бледные квадраты. И в этой тишине я услышал её голос.
— Вади-и-им…
Она звала меня откуда-то совсем близко, кажется, прямо из-под окна. Голос был тихим, ласковым, и звучал он как журчание ручья. Я сел на кровати, с тревогой прислушиваясь.
— Иди ко мне, Вадим… — снова позвала она, и голос её стал глубже, интимнее, будто она стояла прямо за стеной. — Я скучаю… Помнишь, как хорошо нам было в воде? Как я обнимала тебя? Ты был такой тёплый, такой живой…
Я не мог пошевелиться. Холодный пот покрыл липкой плёнкой тело. Голос обволакивал, как тёплая волна, как сладкий дурман. В нём было обещание, от которого кровь начинала стучать в висках.
— Ты же хочешь меня, Вадим, — продолжала шептать она, и теперь я отчётливо слышал, что голос доносится уже не с улицы, а из коридора. — Я знаю, хочешь. Я видела, как ты смотрел на меня там, в лунной дорожке. Я помню вкус твоих губ. Хочешь ещё? Я дам тебе всё. То, чего ни одна живая не даст.